Про фиксирующий аппарат конечностей Миките сейчас знать было ни к чему. Пусть запомнит, как выглядит здоровая дремлющая лошадь, чтобы потом не вздумал тащить меня лечить полусонного мерина.

В соседнем стойле гнедая кобыла как раз потопталась по соломе. Потом подогнула передние ноги и осторожно улеглась на бок. Микита тут же ткнул пальцем в ее сторону.

— А эта уже спать собралась?

— Похоже. Только не лезь проверять. Сама поднимется.

Он усмехнулся и ушел за водой. Перед дверью еще раз оглянулся на рыжего и покачал головой. Сон стоя озадачил его почти так же, как вчерашний конь, который ел воздух.

Я осмотрел кобылу Елены. Она охотно взяла сено. Конюх за день ничего тревожного не заметил. Все, теперь уж точно можно говорить, что с ней все в порядке. Я уже собирался уходить, когда снаружи окликнула Аксинья.

Она ждала под навесом у ограды. В мужскую часть обители ее не пускали, поэтому мы и разговаривали возле конюшен или гостевого двора, по пути к женским помещениям. На этот раз в руках у нее был сверток в полотне. Она протянула ко мне сверток.

— Это тебе.

Она развернула ткань. Внутри лежал большой кусок пирога с мясом, еще теплый. От этого запаха желудок предательски заурчал, заставляя девушку улыбаться.

— А почему сама принесла?

— Девку хотели послать. Я все равно сюда шла.

Пирог она сунула мне в руки, словно речь шла о самом обычном деле. Только вот до внешнего двора от женских помещений идти прилично.

Я ничего выяснять не стал.

— Ешь, — сказала Аксинья.

Я откусил. Пирог оказался добрый, вкусный. После дня на ногах я ел так, что Аксинья быстро поняла все без расспросов.

— Так и знала, что не ел.

— Был занят. Овес считал.

— Пересчитал?

Я буркнул через набитый рот что-то невразумительное, она рассмеялась.

Мы отошли к стене навеса, где меньше тянуло ветром. Рыжий мерин в крайнем стойле дремал, дав отдых другой задней ноге. Аксинья посмотрела на него.

— Это тот, которого лечили?

— Его никто не лечит, он спит.

— Опять шутишь?

— Нет.

Я объяснил ей почти теми же словами, что Миките. Она потом заглянула в соседнее стойло, где гнедая кобыла лежала на соломе.

— Значит, оба спят, хоть этот на ногах.

— Да. Только крепко уснуть стоя конь не может. Надо лечь, а для этого ему должно быть спокойно.

Аксинья еще немного посмотрела на лежащую кобылу, затем повернулась ко мне.

— Богдан Яковлевич людей собирает. У женского двора сегодня говорили, что скоро обратно поедем.

Я стал жевать чуть медленнее.

— Скорее всего.

— Тебя тоже?

— Государь велел меня вернуть под караулом, когда здесь закончат с учебой. Значит, когда-нибудь повезут.

Я сказал это привычно с усмешкой, но она осталась серьезной.

— Ты все про это смеешься.

— Так удобнее, чем каждый раз пугаться.

Аксинья опустила глаза на сложенное полотно.

— С другими как хочешь. Со мной не надо так.

Похоже, ей надоело угадывать, когда я действительно спокоен, а когда отшучиваюсь.

— Хорошо, — сказал я. — С тобой постараюсь.

Она подняла глаза.

— В Слободу не хочешь возвращаться?

Хотелось отшутиться, я собрался сказать что-нибудь про государево гостеприимство и бесплатное содержание в порубе, но сдержался.

— Да, — ответил я. — Там слишком многое может повернуться в любую сторону.

Аксинья медленно выдохнула.

— Елена Ивановна тебя не отдаст просто так.

— Это как раз может только все усложнить.