— По запаху?

— По нему.

Она снова посмотрела на морду жеребца.

— И много выяснит?

— Больше, чем мы с тобой.

— Тогда спроси у него, чего Елена Ивановна вторую ночь плохо спит. Может, тоже по запаху узнает.

— Тут он слабоват будет.

— А говорил — больше нашего.

— Я коневал. Мне положено свою скотину хвалить.

Она прыснула.

Мы вместе рассмеялись. Грубоватая шутка, но зашла девушке. Я даже оглянулся на конюхов: непривычно было смеяться так громко. Последние недели все больше шептался, да спорил. С Бельским тоже веселья было мало, а в остальное время я ждал, кому еще придет в голову устроить мне неприятности.

Жеребец опустил губу и снова принялся нюхать след кобылы. Аксинья подождала немного.

— Все? — спросила она.

— Похоже.

Он еще раз поднял голову и задрал губу.

Конюх оглянулся на нас, потом на жеребца и усмехнулся, хотя наверняка видел такое сотни раз.

Я ненадолго задержал взгляд на Аксинье. При смехе она чуть щурилась и придерживала рукой платок возле шеи.

До сих пор я чаще видел ее озабоченной. То хлопотала возле Елены Ивановны, то собирала вещи в дорогу. Даже рукавицы она сунула мне с таким видом, словно выполняла очередную обязанность.

А сейчас мы оба просто стояли у ограды.

Я вдруг подумал, а в случае чего, есть ли у меня уголок в этом мире. Помнится в слободе был, откуда-то же достали мой наряд, когда собирали в путь. Я смутно припоминал, что да, был такой, небольшая избушка. Я понял как работает моя память — пока не вспоминаешь как попал в этот мир — все отлично, голова не трещит, но стоит об этом подумать — пиши пропало. Из «воспоминаний» Сухого, я знаю что он-я относился дворцовым ремесленникам, которые селились в особых царских слободах, так называемых «белых» землях. Они освободились от общего служебного тягла-налогов, взамен на обязательную службу царю. Сухому полагался земельный участок под «дворовым местом», где за свой счет он поставил избу. Эта изба и постройки двора была его личным имуществом, которое могло передаваться по наследству. Надо что ли навестить это место что ли.

Жеребец постоял еще немного и сунул морду в сено.

— Ну вот, — сказала Аксинья. — Отулыбался.

— Видимо, все выяснил.

— Повезло ему.

За ней пришла та же женщина.

— Аксинья, госпожа зовет.

— Иду.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась на жеребца. Тот уже жевал и никакого представления больше устраивать не собирался.

— Коли еще улыбаться начнет, скажешь.

— Обязательно пошлю человека за тобой через весь двор.

— Сам придешь.

Она сказала это и ушла. И как это понимать? Приглашение на свидание?

Я еще несколько секунд стоял возле ограды, потом вспомнил, что утром собирался разбираться с овсом.

Возле амбара Ларион сразу спросил:

— Ну что там с выдачей?

Я переспросил:

— С какой?

Он посмотрел на меня прищурившись.

Пришлось возвращаться мыслями к зерну.

Выяснилось, что в сельской записи значилось одно количество, в монастырской — чуть меньше. Писец уже собрался посылать за человеком, который принимал зерно, когда старый возчик вспомнил, что на дороге у одной подводы сломалась ось. Зерно с нее привезли только на следующий день. Писец отыскал запись под другой датой, и мы сверили счет.

Все было на месте.

Возчик, который явно боялся отвечать за пропавший овес, сразу ожил и принялся объяснять, как именно треснула ось. Я выслушал начало — дальше уже было понятно.