— Покажи тогда, откуда сегодня Лариону насыплют.

Благо, это местным понятно. В закромах лежал овес из последнего большого привоза и остаток прежнего. Писец быстро нашел, откуда привезли зерно. Тут же сверили, сколько подвод отправили из села и сколько приняли при монастыре. Человек от келаря знал имя приказчика, через которого собирали монастырскую долю, и старосту того села.

Пока они разбирались, я больше слушал. К амбару подходили люди с распоряжениями, спорили о мере. Одного возчика отправили разбираться с подводой, которая задержалась в дороге. Ларион пришел за своей выдачей, сунул ладонь в овес и растер несколько зерен. Сначала велел кормить вчерашним остатком.

Великой тайны тут не было.

Евфимий управлял хозяйством примерно так же, как Аксинья своими сундуками, только сундуков у него были сотни и многие стояли за десятки верст отсюда. За село отвечал один человек, за прием зерна — другой. При амбаре тоже был свой смотритель. Игумену самому бегать с мерой по дворам смысла не было.

Когда он подошел, я как раз пытался понять, зачем вообще сюда полез.

— Ну? — спросил Евфимий. — Нашел свой мешок?

— Его уже унесли. Один я за ним по всему монастырю бегаю.

Игумен посмотрел на меня, потом на амбарного.

— Чего он говорит?

— Да ничего, отче. Овес ему нужен.

— Вот овсом и займись, Сухой.

Наверное, это справедливый совет.

Я объяснил, что хочу отмечать у Лариона только заметные перемены: другой овес или смену сена. Отдельно — если корм окажется сырее нормы. Если после этого несколько животных вместе будут хуже есть или работать, будет за что зацепиться.

Евфимий сразу спросил:

— Еще писца тебе дать?

Я покосился не недовольное лицо.

— Хватит коротких отметок в том, что уже ведут.

Это ему понравилось, мы договорились попробовать на малом, и я наконец выбрался из амбарной пыли на улицу.

До обеда оставалось время. Я пошел к внешнему конскому двору посмотреть рыжую кобылу Елены Ивановны.

У ограды стояла Аксинья с одной из женщин Елены. Та уже расспрашивала конюха, как кобыла ела ночью. Аксинья держалась немного в стороне, но ко мне сразу подошла.

— Елена Ивановна просит посмотреть ее кобылу.

Вот так, Арс. Ни тебе «здрасьте», ни «как дела»…

Конюх вывел кобылу. Она охотно пошла за ним и сама потянулась к сену, дышала нормально. Я расспросил про воду и навоз, провел ладонью по животу. Я сообщил, что оклемалась кобыла, все хорошо.

Женщина поспешила обратно с ответом. Аксинья осталась.

Я посмотрел вслед ее спутнице, потом на саму Аксинью. Так и хотелось спросить, чего она тогда сама пришла. Только сейчас с этим вопросом я бы полез совсем некстати, поэтому занялся поводом.

Рядом, за невысокой оградой, молодой жеребец опустил морду к земле, где минутой раньше прошла рыжая. Долго обнюхивал примятую солому. Затем вытянул шею и задрал верхнюю губу почти к ноздрям, обнажив передние зубы. Смотрел он при этом серьезнейшим образом.

Аксинья отшатнулась.

— Он чего?

Я посмотрел на жеребца и засмеялся.

— Запах разбирает.

— Зубами?

— Так удобнее.

Жеребец держал верхнюю губу задранной и сосредоточенно втягивал воздух. Вид у него получился такой забавный. Морда была похожа на физиономию человека, которому сообщили большую тайну, а он пока не знает верить или нет.

Аксинья сперва смотрела настороженно. Потом поняла, что жеребец и не думает кидаться, и тоже рассмеялась.

— Посмотри на него. Точно довольный.

— Кобыла прошла. Он выясняет, что за кобыла и стоит ли дальше интересоваться. Видать недавно тут.