— Пожилое ему считали?

— До того не дошло, — сказал Федот. — Я Вешняку объявил, что уйти хочу. Он велел из двора не соваться.

Теперь даже я разобрался. Сперва надо выяснить, разрешен ли Федоту выход в нынешний срок и сколько с него пожилого. С долгом за зерно надо было разбираться отдельно. Вешняк свалил оба вопроса в одну кучу, заявив, что должник вообще никуда не пойдет.

Евфимий распорядился послать в Вышнее двух надежных людей.

— Привезут Вешняка со старостой. Возьмут долговые записи по Федотову двору и хлебные выдачи за последние годы. Меру тоже привезут, которой в селе зерно отпускают и принимают. Ничего на месте не переписывать, везти как есть.

Кузьма занервничал:

— Степан сам все объяснит, отче.

— А Федота обратно когда?

— Когда узнаем, что он должен и что нынче велено по выходам. До того семья останется здесь.

Федот хотел снова объяснять про подводы, но жена уже тянула его за рукав вслед за сторожем. Мальчик кашлянул и попросился на руки. Мужик подхватил сына, закинул мешок на другое плечо. Так и пошел.

Когда они ушли, Евфимий спросил хозяйственного человека:

— Вешняк у тебя и вышненский овес нынче собирал?

— Он, отче. Весь ключ через него сдает.

Опять тот самый Вешняк из записей. Пока ничего удивительного: если поставлен над ключом, ему и положено собирать хлеб с подводами и разбираться с крестьянскими расчетами.

Евфимий вернулся к долгу:

— Семь рублей, говоришь, на Федоте?

— Так Кузьма сказал.

Игумен помолчал, затем велел посыльным поторопиться.

— Хочу сам увидеть, как ему за семенной хлеб семь рублей насчитали. Он ведь еще два года отдавал и работал.

Да уж, даже мне стало интересно.

Глава 27

Утром Вешняка все-таки привезли из Вышнего вместе со старостой и записями. Евфимий посадил их разбирать Федотов долг, а мне хватило четверти часа, чтобы понять: за одну беседу с семью рублями не разобраться. Федот кое-что действительно задолжал. Вешняк на каждое его слово находил свою запись, а писец поминал то давнюю выдачу хлеба, то подводу. Семью пока оставили при гостевом дворе; с таким разбором они здесь могли просидеть долго.

Я еще немного послушал спор о том, сколько возов Федот отвез два года назад, и выбрался наружу.

Ночью подморозило. Вчерашнюю грязь затянуло коркой, по краям двора лежал сероватый снег. В кадках с водой пришлось ломать тонкий лед. После натопленной палаты приятно было охладить лицо. Я прошел к внешнему конскому двору, где Терех держал у столба темно-гнедого жеребца и менял ему недоуздок.

В старом жеребец успел надорвать петлю — видимо, опять почуял где-то кобылу. Он стоял боком ко мне, нервно перебирал передними ногами и раздувал ноздри. Красивый, зараза: на такого сразу хочется сесть. Конь был высокий, с тяжелой шеей; силы в нем хватало. Это тот, за которого в свое время отдали хорошие деньги ради приплода, только жеребята не получались.

— Опять порвался? — спросил я.

Терех затянул новую петлю и провел пальцами по веревке.

— Кобыл через двор учуял. Этот ради них и стену разберет, коли дать время.

Да уж, вот только толку от этого…

Жеребец дернул головой, пробуя новый недоуздок, и сердито фыркнул. Я подошел ближе. Он сразу повернул ко мне ухо, потом обнюхал рукав и позволил провести ладонью по шее. Под пальцами напрягались плотные мышцы, от холода и раздражения конь подергивал кожей.

В прошлый раз мы обсуждали, есть ли вообще смысл дальше держать его производителем. Тогда же кто-то помянул холощение, и Терех посмотрел так, словно было предложено разобрать монастырскую церковь на дрова. За коня дорого заплатили и многого от него ждали, поэтому превращать его в обычного мерина никто не собирался.