Терех еще держал его возле головы.

— Ну?

— Отпускай.

Он разжал пальцы.

Жеребец повел себя спокойнее, чем можно было ожидать, особенно после рассказов Тереха. На дорогу он вышел размашистым шагом. На скрип колес и собачий лай поднимал уши, настороженно косился на встречных людей. Гнедой сохранил старую выучку: понимал и охотно подавался управлению. За несколько лет спокойной жизни он успел застояться, и его приходилось придерживать.

Монастырский конюх ехал сзади на спокойном мерине. Пока мы проезжали хозяйственные дворы и встречали подводы, я гнедому воли не давал. За ночь колею подморозило, в выбоинах лежал тонкий лед. По обочинам еще белел снег; возле дальних перелесков его было больше. На убранных полях торчала жесткая стерня. День выдался ясным, тихим, и после душной палаты с долговыми книгами мне хватало одного морозного воздуха, чтобы повеселеть.

Миновав последние монастырские постройки и перелесок, я собрал повод и пустил жеребца рысью.

Гнедой сразу оживился. Первые десятки саженей торопился, прихватывал удила. Я придержал его и дал освоиться. Вскоре конь пошел ровнее, широко вынося ноги; с каждым толчком я подавался в седле вслед за ним. Копытами он звонко бил по мерзлому проселку. Я давно привык к тому, что в теле Сухого держусь верхом лучше, чем в прежнем, только до сих пор почти каждая поездка была по делу. Обычно мы кого-нибудь сопровождали. Сегодня срочных дел не было.

Я дал жеребцу пройти резвее. Он охотно прибавил, а вскоре стал сбиваться с рыси, норовя перейти в галоп. Впереди лежал длинный прямой участок с плотным грунтом, встречных не было. Я чуть подал руку и коснулся его боков ногами. Гнедой сразу поскакал.

Несколько темпов я еще придерживал его, затем позволил идти свободнее. С выучкой Сухого я сидел в седле крепко и быстро приноровился к движению коня. Морозный воздух бил в лицо, от ветра холодило шею под воротом кафтана. Мы проносились мимо кустов и низких изгородей. Гнедой выбивал копытами темные комья земли и все тянул вперед, явно довольный прогулкой после долгого стояния в конюшне.

Хороший был конь. Если с приплодом он действительно оказался дорогой ошибкой, то под седлом своих денег явно стоил.

Я позволил ему еще немного прибавить.

Гнедой опустил шею и поскакал размашистее. Где-то позади крикнул конюх. Я обернулся: его мерин уже порядочно отстал. Пора было сбрасывать ход. Сел глубже и укоротил повод, переводя жеребца на более сдержанный галоп.

Тот поднял голову и на несколько темпов сократил ход, затем снова потянул вперед.

Я повторил. Гнедой напряг шею и уперся в железо, продолжая скакать с прежней скоростью.

О как. Весело.

Конь прекрасно видел дорогу и выбирал грунт, на звуки поворачивал уши. Вслепую он никуда не летел. После нескольких лет ему дали простор, а возвращаться к спокойному шагу он не хотел. Я попробовал сдержать его короткими полупридержками, помогая себе посадкой. На руку жеребец отзывался на секунду, затем опять налегал на повод. Тянуться с ним было глупо: несколько центнеров я все равно не пересилю.

Впереди начинался пологий спуск, и туда на такой скорости я не хотел лететь. Слева вдоль поля лежала широкая межа со старой дерниной. Там мороз прихватил землю ровно, глубоких борозд не было. Я свернул гнедого с проселка влево и повел широкой дугой.

На повороте он сбавил ход: пришлось осторожнее ставить ноги. Дважды попробовал выпрямиться и снова разогнаться, потом все-таки уступил. Я провел его вдоль межи и забрал выше, к пологому пригорку, оставляя достаточно места для поворота. На подъеме прежней прыти у жеребца поубавилось. Он дышал все глубже и постепенно переставал упираться в повод. Я сократил галоп и перевел его на рысь. Наверху дал перейти на шаг.

После грохота копыт вокруг было непривычно тихо.