В следующем дворе мальчишка лет двенадцати таскал поленья, а женщина рубила щепу возле крыльца.

Мы проехали деревню и вскоре нагнали три воза. На первых двух лежали мешки под рогожами, на третьем везли дрова. Возчики посторонились, пропуская нас. Один окликнул моего спутника, спросил, принимают ли сегодня хлеб у монастырского амбара. Тот ответил, что принимают до вечернего звона. Люди поторопили лошадей и поехали дальше.

Уже через четверть версты нам попалась совсем другая телега. Я сначала решил, что семья едет на ярмарку или к родне. На воз погрузили сундук и две кадушки, рядом уложили мешки. Сверху пристроили скрученную рогожу с деревянной утварью. Между узлами сидели две девочки в тулупчиках. Женщина шла сбоку и вела корову на веревке. Мужчина держался возле лошадиной головы, то и дело поправляя сбившийся ремень.

Семья выезжала из деревни.

— Куда это они со всем домом? — спросил я.

— Может, за Волок, может, дальше. Нынче многие снимаются.

Я оглянулся на телегу.

Через некоторое время нам встретилась еще одна семья. Эти направлялись в монастырские земли. Лошаденка тащила воз со скарбом, сзади привязали козу. Рядом шагали мужчина и двое взрослых сыновей. У развилки они остановились и спросили, как проехать на Вышнее. Конюх объяснил, и старший сразу поторопил остальных: хотел успеть до темноты.

Тут я наконец сообразил: Юрьев день. За неделю до него и в течение недели после крестьянин мог перейти от одного владельца к другому, уплатив прежнему пожилое.

В жизни все выглядело не так просто. Семья тащила с собой весь скарб, везла детей. Скотину гнали рядом с возом. Кто побогаче — с сундуком и коровой, кто победнее — с парой мешков и козой. Ехали в конце ноября по промерзшей колее, надеясь добраться до нового двора раньше снегопада.

Теперь я лучше понял и вчерашнего Федота. Он говорил о пожилом как об одном расчете, а Вешняк выставлял ему еще и зерновой долг. За право уйти надо было заплатить, старые займы и недоимки считали отдельно. В споре о сумме крестьянин терял дни, за которые мог успеть перебраться на новое место.

Про заповедные годы я помнил куда меньше. Их вроде бы ввели к концу правления Грозного из-за войны и разорения. Где именно и как запрещали переходы — тут у меня в голове была обычная каша из школьного курса.

Дальше мы миновали несколько дворов в стороне от большого села. Возле одного хозяин вместе с дочерью перебирал сбрую. У другого старуха подкладывала овцам сено в длинное деревянное корыто, а в хлеву мычала корова. Пасти уже почти перестали, скот держали ближе к жилью. Понемногу расходовали зимние запасы. Хозяева, у которых хватало рук, справлялись быстро. Там, где взрослые мужчины ушли с подводами, за них работали старики, а женщины брались за тяжелое вместе с подростками.

Гнедой почти обсох и снова поглядывал по сторонам с прежним интересом. Возле богатого двора мальчишка бросил вязанку хвороста и уставился на нас. Жеребец тут же выгнул шею и пошел так важно, как за всю дорогу еще не ходил.

— Ах ты артист, — пробормотал я.

Конюх усмехнулся.

— Любит, когда смотрят.

Вскоре мы снова встретили переселенцев. Мужчина спорил с пожилым возчиком у развилки и несколько раз повторил, что ему надо «до срока» явиться к новому хозяину. Женщина тем временем придерживала ребенка на возу, прикрывая его полой тулупа от ветра.

К переселению надо было готовиться задолго: снять урожай, заранее найти нового владельца. Потом рассчитаться с прежним и собрать домашний скарб. А еще довести скотину. Лошадь захромает или хозяин начнет спорить о долгах — на дорогу останется еще меньше дней.

С другой стороны, крестьянин ведь получал пашню с постройками, иногда брал у владельца семенное зерно или помощь с тяглом.