— Ну что, нагулялся?

Жеребец шумно выдохнул и потянулся к сухой траве, торчавшей из-под снега.

— Я тоже.

Сердце колотилось. В рукавицах вспотели ладони, под кафтаном было жарко, а лицо щипало от мороза. Я представил Тереха, который спросит, как прошла «спокойная прогулка», и сперва выругался, а потом начал смеяться.

Смеялся совершенно по-дурацки, зато долго. Гнедой поворачивал ухо на шум сверху и временами косился на меня. Я наконец отдышался. Погладил его по шее и дал еще немного пройти шагом.

Минут через пять нас нагнал монастырский конюх. Его мерин шел по меже резвой рысью. Сам всадник раскраснелся от холода и выглядел сердитым. Подъехав, он первым делом оглядел гнедого, потом меня.

— Цел?

— Вроде.

— Я тебе кричал.

— Слышал. Только далеко уже был.

Он сплюнул в сторону и поправил шапку.

— Терех говорил, этот, коли простор увидит, потащит.

— Передашь, что правым оказался.

Конюх подобрел.

— Сам передашь. Я рядом постою.

Мы пошли шагом, позволяя лошадям успокоиться. Гнедой постепенно отдышался и перестал рваться к каждому открытому участку, только лениво перебирал удила губами. Я временами трогал его шею. Возвращать его сразу в стойло после такой скачки было рано.

Только теперь я как следует огляделся. Мы забрались далеко: над лесистым увалом еще виднелись монастырские главы, но знакомый проселок остался далеко позади. Впереди была развилка. Вправо можно было вернуться к обители; слева вдоль полей лежала дорога к перелескам.

Конюх показал вправо.

— Так короче. Назад выйдем той же дорогой.

Я посмотрел налево.

— А там что?

— Монастырские земли. Через Вышний ключ пройдем, дальше другой дорогой к обители выйдем. Круг большой.

После скачки гнедого все равно предстояло долго отшагивать. Мне же впервые за все время в монастыре выпал случай посмотреть, как живут за его стенами.

— Давай-ка поедем через ключ.

Конюх придержал мерина и свернул налево. Я направил гнедого следом. За ближайшим перелеском уже виднелись крестьянские крыши.

Мы поехали вдоль убранных полей, потом спустились между двумя невысокими увалами. Отсюда монастырских стен за лесом было уже не разглядеть. Прежде я проезжал здешние владения в возке, среди государевой свиты. Теперь можно было осмотреться. Гнедой после скачки остепенился и шагал широко, вытянув шею. От него еще шел пар, поэтому я держал его на спокойном ходу. Конюх ехал рядом и временами указывал на проселки: по этому ездили к Волоку, по тому — к монастырским сенокосам. Дальше можно было свернуть в деревни Вышнего ключа.

Первая деревня оказалась большой. Избы стояли по обе стороны дороги, за плетнями — хлевы и амбары. Сараи хозяева ставили тут же, во дворах. На гумне двое мужчин мерно молотили цепами, изредка прерываясь. Возле соседнего двора подросток с седым стариком тесали полоз для саней. Снега пока хватало только по низинам и вдоль изгородей, зато к настоящему санному пути здесь готовились заранее.

Я ослабил повод и позволил гнедому самому выбирать шаг.

С одного двора на нас тянуло свежей соломой и навозом. Под навесом стояли две упитанные лошади. Возле амбара хозяева сложили связки льна, изгородь недавно подновили. Через несколько домов хлев был пустой, воротина покосилась. Женщина с двумя мальчишками колола на дворе старые жерди на растопку. Еще одну избу хозяева заперли; на снегу возле порога следов не было.

— Людей здесь поубавилось? — спросил я.

Конюх посмотрел на тот же пустой двор.

— Всяко бывает. Кто помер, кто двор бросил.