— Расспрашивал тех, кто его видел. Ты говорил, конюшенный накануне той ночи коня брал?

— Проверили, — сразу ответил Бельский. — Из конюшни ничего не пропало. Приезжих лошадей тоже пересчитали. Он одного коня вывел и вернул.

Очень похоже на Богдана Яковлевича. Он выяснял, мог ли слуга уехать верхом, потому и проверил, все ли лошади на месте.

— Какого брал?

— Не знаю. Нам тогда важно было, вернул ли.

— Давай узнаем.

Иван собрался идти с нами, но Бельский его отговорил. После саней царевич и так успел нарушить половину данных ему предписаний. Поворчал, потребовал рассказать, что узнаем, и остался в комнате.

Мы пошли во внешний конский двор. Снег под сапогами уже утоптали, возле сараев конюхи развесили факелы и заканчивали вечернюю работу. Ларион выслушал Бельского, потом позвал двоих, которые дежурили в нужный день.

Слугу оба помнили. С конем вышло сложнее: за две с лишним недели здесь выводили и приводили столько лошадей, что поди разбери, какую он брал.

— Гнедого вроде, — сказал один.

— Серого, из приезжих, — возразил второй.

— Да серого потом другой человек выводил.

Через минуту они уже выясняли, в какой день это было, потом заспорили о стойлах. Бельский терпеливо слушал.

— А хлопот после него с конем не было? — спросил я. — Подкову, может, меняли? Или укусил кого-нибудь, ясли погрыз?

Ларион фыркнул.

— Если ясли погрыз, тогда серый.

— Точно он, — подхватил молодой конюх. — Весь край размочалил. Мы его потом к стене переставляли.

Этого мерина я тоже помнил. Несколько дней спустя мне показывали его из-за прикуски: приезжий серый цеплялся резцами за дерево. Значит, во время ночной ловушки он уже стоял здесь.

— Которого мне потом показывали?

— Его самого, — подтвердил Ларион. — Он тогда у нас третий день стоял. Хозяин с людьми приехал, мерина на время оставил.

Теперь и конюх вспомнил. Слуга вывел серого после полудня, сослался на поручение. Вернул через несколько часов.

— Куда ездил? — спросил Бельский.

— Сам он, кажись, дальше ворот и не пошел. Вывел коня, другому отдал.

— Кому отдал?

Парень замялся.

— Из господских кто-то, должно быть. Кафтан на нем хороший был.

Бельский стал расспрашивать, сколько приезжему лет, какое у него лицо. Потом спросил про бороду. Тут конюх опять начал путаться: мужчина средних лет, борода русая, а может, темнее. Шапка меховая. Таких при государевой свите хватало.

Сухой в подобных случаях расспрашивал о поведении. Лицо можно забыть, особенно если только мельком глянул на человека. А вот что тот делал рядом с тобой, проще припомнить.

— Ты сам при нем был? — спросил я.

— Был, серого выводить помогал.

— Тогда вспомни, что он делал. При тебе садился? Платил кому-нибудь?

Бельский повернулся ко мне, но промолчал. Конюх снял с крюка повод, перехватил его из одной руки в другую. Попробовал показать, как все было, и сам же засомневался.

— Серебро давал, — сказал он наконец. — За овес, должно быть. Правой доставал. А повод вот этак держал.

Он прижал ремень к левой ладони.

— Почему так?

— Да рука у него была какая-то негодная.

Бельский поднял ладонь, останавливая меня, прежде чем я успел спросить про пальцы.

— Покажи, как помнишь.

Парень снова взял повод. Несколько раз переменил хватку, досадуя уже на самого себя.

— Вот эти он почти не сгибал.

Он показал мизинец и безымянный.

— Хорошо запомнил? — спросил Бельский.

— Что рука плохая — хорошо.