— Давно на нем? — спросил я, когда Иван остановился возле нас.

— Сегодня только вывел. А что?

— В дорогу лучше другого взять.

Царевич посмотрел на меня, и Ларион благоразумно занялся ближайшей подпругой.

— С какой стати? Чем этот плох?

— Застоялся. До Москвы будешь его сдерживать.

— Я своего коня знаю.

Я пожал плечами, намекая, что он только выздоровел, зачем ему лишняя возня.

Иван погладил жеребца по шее. Тот переступил и потянулся к стоявшей впереди лошади.

— Конь здоров?

— Здоров.

— Тогда отстань от него.

Я указал Лариону на темно-гнедого мерина, которого утром оставили для верховой езды. Конюх вывел его из стойла. Мерину было лет десять. Крепкий, с широкой спиной, стоял смирно. Иван разглядывал без восторга.

— На этом предлагаешь ехать?

— Хотя бы до первого ночлега. На вороного потом пересядешь. Сам окрепнешь, его за это время поработают.

Царевич хотел возразить, но все-таки спешился. Сел на гнедого и проехал по двору шагом, затем пустил короткой рысью. Мерин спокойно миновал сани, переступил через разбитую колею возле ворот. Сзади зашумели обозные, а он даже с шагу не сбился.

Иван сделал еще круг и вернулся.

— Скучно на таком ездить.

— Зато к вечеру не устанешь.

Он покосился на меня, потом посмотрел на вороного. Конюх водил жеребца вокруг коновязи: удержать его на месте никак не удавалось.

— Ладно. До первого двора на гнедом, дальше решим.

После царевича уговаривать остальных стало легче. Рослый мужчина из его охраны, в тяжелом зимнем кафтане, собирался ехать на молодом гнедом. Невысокому гонцу достался широкий мерин, способный весь день нести куда больший вес. Я прикинул и попросил их поменяться.

Гонец кивнул на молодого:

— Этот порезвее моего будет?

— Ты легче почти на треть, оружия меньше. А ему, — я указал на охранника, — на широком сподручнее. Особенно на подъемах.

Они поменялись. Только тут я задумался, почему так быстро решил. Сразу учитывал, сколько всадник весит вместе с седлом и оружием, куда ему предстоит ехать. Прикидывал, зачем вообще может понадобиться этот человек в дороге. Рассуждал здраво, но делал это почти без усилий, словно давно привык.

Из монастыря вышли еще в темноте. Во дворе пока оставили зажженные факелы. Люди переговаривались вполголоса, конюхи по одному выводили лошадей к воротам. Перед отправлением я успел пройти вдоль обоза: проверил пару Елены Ивановны и гнедого под Иваном. Осмотрел еще нескольких упряжных.

Серого посадили в телегу с моими вещами, подстелив соломы. Щенок сразу добрался до ремня на сундуке. Проходившая мимо Аксинья вытащила кожу у него из пасти и сунула взамен старый обрезок.

— Сам потом сундук чинить будешь, — сказала она мне.

— Учту.

Аксинья вернулась к саням Елены Ивановны. Серый занялся обрезком.

За воротами мы растянулись по дороге. На первых верстах ехали легко. Проезжие уже укатали снег, возницы везли сани ровно, почти без тряски, телеги направляли по старой колее. Я было понадеялся, что и дальше так пойдем.

Иван ехал впереди саней. Гнедой держал ровный шаг, спокойно пропускал встречных.

Дальше пришлось сбавить ход. На открытом месте ветер сдул снег с бугров. До морозов здесь разбили землю колесами, теперь лошади тащили груз через затвердевшие гребни. Спустя несколько сотен саженей опять попадался хороший снег, за ним — голая земля.