Как ветеринар я слишком хорошо понимал, чем это может кончиться. Еще немного, особенно если он дернется, — вывих или разрыв связок. Хуже было то, что Сухой тоже знал, до каких пор можно давить. Понимал руками, сколько осталось до травмы, и остановился именно там, где Микулин уже перестал сопротивляться от боли. Сустав я ему не повредил.

— Давай вторую руку.

Он подал ее сам. Один из наших стянул ему запястья ремнем, старший поднял из снега саблю.

— Не покалечил?

— Цел он.

От собственного спокойствия мне стало хуже, чем от короткой схватки. Дышал я немного чаще обычного, на ладони саднило после захвата. И все. В этом теле я прожил последние месяцы, а теперь оказалось, что вооруженного человека могу удержать почти так же, как конскую ногу.

Наши подняли Микулина. Он сразу потребовал сказать, по чьему приказу его схватили. Помянул отцовскую службу и пригрозил жалобой. Старший слушал, пока один из людей обыскивал пленного. Из сапога вытащил нож, затем прощупал кафтан.

— Здесь под подкладкой что-то зашито.

Микулин осекся. Старший сам распорол несколько стежков и достал сверток из трех сложенных писем. На одном была печать, которой никто из нас сразу не узнал.

— Кто дал? — спросил он.

— Передать просили.

— Кому передать?

Микулин отвернулся. Старший вскрывать письма не стал: завернул обратно и убрал за пазуху. Велел посадить пленного на свободного коня. С бумагами разберутся в Слободе те, кому положено.

Пока остальные возились с Микулиным, я подошел к рыжей. Сафонка все еще растирал ей ноги соломой. Я провел ладонью по мокрой шее и вспомнил, что Сухой в таких случаях не давал поить.

— Дай ей воды, — сказал я Сафонке. — Потом немного походи с ней, пока отдышится.

За спиной Микулин опять спорил со старшим. Доказывал, что письма чужие, ему велели только доставить. Я слушал вполуха и придерживал кобылу за повод. Она потянулась к ведру и начала пить.

В Слободу мы вернулись далеко за полночь. Микулина вели между двумя верховыми. Руки ему стянули за спиной, ноги прихватили ремнями к стременам. Первые несколько верст он требовал показать государев приказ, потом опять заговорил о службе отца. Называл родичей и людей, которые за него поручатся. Ближе к Слободе выдохся и ехал молча, сгорбившись в седле.

Во дворе нас уже ждали. Старший передал письма человеку из государевых покоев. Коротко рассказал, где взяли Микулина и у кого он менял коней. Пленного увели в другой двор. Я собирался заняться нашими лошадьми, когда меня задержал тот самый мужчина служилый, который расспрашивал при приеме.

— Сухой, погоди. Откуда ты знал, что Микулин к Сафонке поедет?

Мы зашли в небольшую горницу. Мужчина сел за стол, мне указал на лавку. Еще двое стояли у стены.

— Я только знал, что он другого коня искать станет. А у Сафонки лошади есть.

— С чего решил, что станет искать?

— Гнедого загнал. Кобыла вчера лес возила, а он и ее погнал так же. Ему свежего коня ненадолго хватает.

— А если бы лошадей берег?

— Мог далеко уйти. Только он торопился.

Мужчина потеребил бороду.

— Сафонка мог и отказать.

— Мог. Тогда дальше пришлось бы искать.

— Следы ты не смотрел, говорят.

— По тракту пол-уезда ездит. Что там разберешь?

Он спросил, кто учил меня обращаться с лошадьми. Я назвал двух коновалов, которым помогал мальчишкой. Рассказал про обозы: там приходилось самому разбираться с хромотой, лечить потертости от сбруи.

Разговор занял немного времени. Никто меня не хвалил, об особом даровании тоже не говорили. Под конец мужчина сообщил, что к обозным меня пока не вернут.

— Останешься при государевых людях.