Предоставленная попечениям горничной, окончательно потерявшей голову, - она кричала почти так же громко,
как ее госпожа, - роженица оглашала воздух стонами, напоминавшими скорее рычание львицы, чем вопли женщины.
Консуэло, охваченная ужасом и жалостью, решила не покидать несчастную.
- Иосиф, - сказала она своему товарищу, - вернись в приорию, хотя бы тебе и пришлось встретить там плохой прием: не следует быть гордым,
когда просишь за других. Скажи канонику, что сюда нужно прислать белья, бульона, старого вина, матрацев, одеял - словом, все необходимое
больному человеку. Поговори с ним кротко, но решительно и обещай, если понадобится, что мы придем к нему играть, лишь бы он оказал помощь этой
женщине.
Иосиф отправился в приорию, а бедной Консуэло пришлось быть невольной свидетельницей отвратительной сцены, когда женщина без веры и сердца,
богохульствуя и проклиная, переносит священные муки материнства. Целомудренная и благочестивая девушка содрогалась, видя эти муки, которых ничто
не могло смягчить, ибо вместо святой радости и набожного упования сердце Кориллы было полно злобы и горечи. Она не переставая проклинала свою
судьбу, путешествие, каноника с его экономкой и даже ребенка, которого производила на свет. Она была так груба со своей горничной, что у той все
валилось из рук. Наконец, совсем выйдя из себя, Корилла крикнула ей:
- Ну, погоди, я так же буду за тобой ухаживать, когда придет твой черед! Ведь я прекрасно знаю, что ты тоже беременна, и отправлю тебя
рожать в больницу. Прочь с глаз моих! Ты меня только беспокоишь и раздражаешь.
София, в ярости и отчаянии, со слезами выбежала из комнаты, а Консуэло, оставшись наедине с возлюбленной Андзолето и Дзустиньяни, старалась
успокоить и облегчить ее страдания. Неистовствуя и испытывая адские муки, Корилла все же сохранила какое-то звериное мужество, дикую силу, в
которых сказывалась вся нечестивость ее пылкой, здоровой натуры. Когда боли на минуту отпускали ее, она снова делалась бодрой и веселой.
- Черт возьми! - обратилась она вдруг к Консуэло, совершенно не узнавая ее, так как видела девушку только издали или на сцене в костюмах,
совсем не похожих на тот, который был на ней теперь. - Вот так приключение! А многие не поверят мне, если я расскажу, что родила в кабаке с
таким доктором, как ты. Ты похож на цыганенка со своей смуглой мордочкой и большущими черными глазами. Кто ты? Откуда ты взялся? Как ты здесь
очутился? И почему ты меня обихаживаешь? Ах, нет, не отвечай мне, я все равно не услышу, уж слишком я страдаю! Ah misera me! <Ах я несчастная!
(итал.).> Только бы не умереть! О нет, я не умру! Не хочу умирать! Цыганенок, ты ведь не бросишь меня? Не уходи! Не уходи! Не дай мне умереть!
Слышишь?
И вновь возобновились крики, прерываемые новым богохульством.
- Проклятый ребенок! - говорила она. - Так и вырвала бы тебя из утробы и швырнула б подальше!
- Ох! Нет! Не говорите так! - воскликнула, вся похолодев от ужаса, Консуэло. - Вы будете матерью, будете счастливы, когда увидите своего
ребенка, не пожалеете, что страдали.
- Я? - проговорила с циничным хладнокровием Корилла. - Ты воображаешь, что я буду любить этого ребенка? Ах! Как ты ошибаешься! Великое
счастье быть матерью, нечего сказать! Как будто я не знаю, что это значит: страдать рожая, работать, чтобы кормить этих несчастных, не
признаваемых отцами, видеть, как сами они страдают, не знать, что с ними делать, страдать, бросая их. |