|
- Маэстро Порпора в этом отношении может полагаться только на самого себя. - А мне в сфере музыки королевское достоинство никогда не внушало особенного доверия, - снова заговорил маэстро, - и когда я имел честь давать уроки владетельной принцессе Саксонской, ей, так же, как всякому другому, я не спускал ни единой фальшивой ноты. - Как! - сказал барон, иронически глядя на своего спутника. - Неужели и венценосцы берут когда-нибудь фальшивые ноты? - Точно так же, как и простые смертные, сударь, - ответил Порпора. Однако должен признать, что владетельная принцесса проявила большие способности и очень скоро перестала фальшивить, позанимавшись со мной. - Так, значит, вы простили бы кое-какие фальшивые ноты нашему Фрицу, если бы он дерзнул взять их при вас? - При условии, чтобы он исправился впоследствии. - Но головомойки вы ведь ему все-таки не задали бы? - смеясь, вмешался в разговор граф Годиц. - Задал бы, даже если бы он снял за это с плеч мою собственную голову, - ответил, бравируя, старый профессор, которого небольшое количество выпитого шампанского сделало экспансивным. Консуэло была надлежащим образом предупреждена каноником о том, что Пруссия представляет собой большое полицейское управление - малейшее слово, произнесенное шепотом на границе, переносится в несколько минут благодаря какому-то таинственному и безошибочному эху в кабинет самого Фридриха - и что никогда не следует обращаться к пруссаку, особенно к военному или чиновнику, со словами "как вы поживаете", не взвесив каждого слога и предварительно не отмерив семь раз, прежде чем отрезать, как говорится в пословице. Вот почему ей не особенно понравилось, что ее учитель впал в свой обычный насмешливый тон, и она постаралась дипломатически загладить его неосторожность. - Если бы даже король Пруссии и не был первым музыкантом своего века, - сказала она, - ему позволительно пренебрегать искусством, ничтожным, конечно, по сравнению с его познаниями в других областях. Но она не подозревала, что Фридрих жаждал быть великим флейтистом не меньше, чем великим полководцем и великим философом. Барон фон Кройц заметил, что раз его величество смотрит на музыку как на искусство, достойное изучения, то, вероятно, и посвятил ему должное внимание и серьезный труд. - Э! - сказал, все больше и больше оживляясь, Порпора. - Внимание и труд ничего не открывают в музыке тому, кого небо не наградило врожденным талантом. Музыкальность отнюдь не является уделом всех людей, и легче выиграть сражение и назначить пенсии литераторам, чем похитить у муз священный огонь. Говорил же нам барон Фридрих фон Тренк, что, когда его прусское величество сбивается с такта, виноваты его придворные. Но, положим, со мной подобного не случится! - Так барон Фридрих фон Тренк говорил это? - спросил барон фон Кройц, и глаза его вдруг загорелись жгучей злобой. - Ну, хорошо, - проговорил он, усилием воли подавив ее и переходя на безразличный тон, - бедняга теперь, должно быть, потерял охоту шутить, ибо до конца своих дней заключен в Глацскую крепость. - Неужели! - воскликнул Порпора. - А что же он сделал? - Это государственная тайна, - ответил барон, - но все заставляет предполагать, что он обманул доверие своего государя. - Да, - прибавил поручик, - он продал австрийцам планы укреплений Пруссии, своего отечества. |
