Вот только девочка с лицом, испачканным сладким кремом, никак не укладывалась в замечательную, справедливую и оправданную всеми законами схему.

На крыше митинговали. «Стрекоз» отгоняли, походя, словно назойливых мух. Впрочем, псевдонасекомые не очень-то стремились умереть от выстрелов и дребезжали крыльями на приличном расстоянии, лишь изредка беспокоя людей единичными осторожными сближениями. Нелетающие разновидности горгов вообще не рисковали появляться в зоне обстрела, поэтому значительная часть защитников здания маялась без дела и вполне могла поучаствовать в общественной жизни коллектива. Речь толкал Карл Вангард. Мысли он излагал весьма умело и последовательно. Я всегда завидовал тем, кто свободно себя чувствует перед большими скоплениями людей. Наверное, это особый талант четко и понятно доводить свои аргументы до аудитории. У меня такого таланта нет и никогда не было. Даже на элементарнейшем докладе я всегда начинал мяться и мямлить.

Карл же говорить умел. Его речь лилась мерно и непринужденно. Мило журчал он что-то про белый фрак мегаколлективизма, грехи общества, передающиеся по наследству, и невинных детей, кои не должны страдать за преступления взрослых. Говорил он, в общем-то, по делу, и во многом я был с ним согласен, но вывод из его речей получался нехороший. Типа дружно все умрем за идеалы человеколюбия, а кто против, того к стенке.

И первым, конечно же, к стенке следовало поставить Степанова, как самого кровавого злодея всех времен и народов. В моем мозгу всплыло неприятно-колючее словосочетание «подстрекательство к бунту».

Степанов, который оказался здесь раньше меня, слушал оратора, сохраняя каменное выражение на лице.

Изредка он криво ухмылялся и теребил пальцем воротник комбинезона, будто кто-то невидимый пытался исподтишка его задушить, а он вяло отмахивался от слабых холодных пальцев. Я ожидал, что лейтенант применит свою офицерскую власть и арестует мятежника или, на худой конец, просто прекратит это безобразие.

Свобода слова на войне — хуже предательства, и ее необходимо подавлять в зародыше. Однако время шло, Карл мягко подвел людей к необходимости голосования, причем расставил все акценты так, что тот, кто согласится выполнить приказ командования, тот убийца и ущербный генетический урод.

Степанов все выслушал, а потом, так и не сказав ни слова, потянул из кобуры лучемет. «Пристрелит и будет прав», — рассудил я, но поступил, как всегда, по-дурацки. Взял и встал между Степановым и Вангардом. Встал строго на линии огня.

— Уйди, Ломакин, — прошипел Виктор. — Если из-за твоей глупости кто-нибудь из наших погибнет, в живых тебя не оставлю.

— Товарищи, — громко сказал я, сделав вид, что не расслышал угрозу лейтенанта, — предлагаю и приказ выполнить, и постулаты соблюсти, и в живых остаться.

— Так не бывает, — проворчал Карл.

Степанов посмотрел на меня с хмурым интересом.

— Приказ командования и постулаты не противоречат друг другу. Наш долг защитить мирных жителей, а пропускать или не пропускать их через портал, решать, в любом случае, не нам. Когда мы доберемся до места, у нас будет прямая связь со Столицей, и мы утрясем все вопросы непосредственно с правительством или подчинимся непосредственному приказу Верховного.

— Технически невозможно, — отчеканил Степанов. — У нас в наличии около трех сотен беженцев, полста военнопленных и всего лишь тридцать человек личного состава армии Солнечной Системы.