– Я никак не могу понять, как это ты, будучи рожден сеорлем, мог сделаться начальником войска у графа Гарольда! – произнес он высокомерно.

   – Где ж тебе, норманну, понять это?! – огрызнулся саксонец. – Но я, уж так и быть, расскажу, как это случилось. Знай же, что мы, сеорли, помогли Клапе перекупить загородное имение графа Гарольда, которое было отобрано у него, когда король приговорил весь род Годвина к изгнанию; кроме этого, мы выручили еще и другой дом его, который попал было к одному норманну. Мы пахали землю, смотрели за стадами и поддерживали здания, пока граф не вернулся из изгнания.

   – Значит, у вас, сеорлей, были собственные деньги? – воскликнул де-Гравиль с жадностью.

   – Чем же мы откупились бы от неволи, если бы у нас не было денег? Каждый сеорль имеет право работать несколько часов в день лично на себя… Ну, мы и употребили все наши заработки в пользу графа Гарольда. Когда он вернулся, то пожаловал Клапе столько земли, что он сразу же сделался таном, а помогавшим Клапе дал волю и тоже земли, так что многие из них теперь имеют свой плуг и порядочные стада. Я же, как человек неженатый, любя графа всем сердцем, просил позволить мне служить в его войске. Вот я и повысился, насколько это возможно сыну сеорля.

   – Теперь-то я понял, – ответил де-Гравиль задумчиво и немного сконфужен. – Но эти крепостные все-таки никогда не могут достичь высшего положения, и поэтому ДЛЯ них должно быть совершенно безразлично, кто у них королем – норманн или бородатый саксонец.

   – В этом ты прав, мессир Малье: это для них, действительно, безразлично, потому что многие из их числа принадлежат к ворам и грабителям или, по крайней мере, происходит от них, а остальные имеют своими предками варваров, побежденных когда-то саксонцами. Им нет никакого дела до государства и его судьбы, но все же и они не совсем лишены надежды, потому что о них заботятся друиды, и это, признаться, делает им честь. Каждый из них, – продолжал саксонец, успокаиваясь от своего волнения, – обязан освободить трех крепостных в своих вотчинах, и редко кто из вельмож умирает, не даровав нескольким из своих людей свободы, а сыновья этих освобожденных уже могут быть танами, чему уже бывали примеры.

   – Непостижимо, – воскликнул норманн. – Но, верно, они еще носят на себе признаки своего низкого происхождения и должны переносить презрение природных танов?

   – Вовсе нет, да я и не могу согласиться с тем; чтобы их было за что презирать; ведь деньги – все деньги, а земля все остается той же землей, в руках кого она ни была бы. Нам буквально все равно, кто был отцом человека, владеющего, например, десятью десятинами земли.

   – Вы придаете громадное значение деньгам и земле, но у нас благородное происхождение и славное имя ставятся гораздо выше, – заметил де-Гравиль.

   – Это потому, что вы еще не выросли из пеленок, – ответил Сексвольф насмешливо. – У нас есть очень хорошая пословица: «Все происходят от Адама, исключая Тиба, пахаря; но когда Тиб разбогатеет, то мы все называем его милым братом».