Он чувствует себя королем. Приказывает, а остальные подчиняются. Какое имеет значение, что его приказания откровенно циничны? Дело подданных — повиноваться.

Можно ли ему найти оправдание?

А какое было счастливое Рождество, пока я невольно не подслушала этот разговор!

Я задумчиво разделась и легла в кровать. Снизу доносилась музыка. Там, среди всеобщего веселья никто и не заметит моего отсутствия. Как глупо было грезить наяву, обольщать себя надеждой, что я хоть что-нибудь значу для графа. Сегодняшний вечер доказал всю нелепость моих чаяний. Я здесь чужая. Раньше я как-то не думала о том, что в королевстве де ла Таля живет очень много людей, но теперь я начинала это понимать. Праздник многому меня научил.

Я больше не хотела думать о графе и его любовнице. Воображение услужливо нарисовало мне портрет Жан-Пьера с короной на голове. Я вспомнила его довольное лицо, радость, с которой он принял знак своей временной власти, и пришла к заключению, что все мужчины рождены, чтобы быть королями, каждый — в своем замке.

С этими мыслями я заснула, но спала тревожно, как бы чувствуя на себе чью-то огромную тень. Это передо мной стояло мое беспросветное будущее, но я всегда зажмуривала глаза, отказываясь вглядываться в него.

7

Первого января Женевьева сказала, что собирается в Мезон Карефур и приглашает меня с собой.

Я подумала, что было бы интересно снова увидеть старый дом, и согласилась.

— Когда мама была жива, — рассказывала Женевьева, — мы всегда навещали дедушку в первый день Нового года. Все дети во Франции первого января ходят к своим бабушкам и дедушкам.

— Хороший обычай.

— Детей угощают пирогом и шоколадом, а взрослые пьют вино и едят печенье. Потом, чтобы похвастаться успехами, дети играют на пианино или на скрипке. Иногда их просят почитать стихи.

— Ты тоже что-нибудь сыграешь?

— Нет, я должна рассказать катехизис. Музыке дедушка предпочитает молитвы.

Интересно, как она себя чувствует в этом странном доме? Не удержавшись, я спросила:

— Тебе нравится у дедушки?

Она нахмурилась, явно не зная, что сказать.

— Меня тянет туда, а когда прихожу, то иногда чувствую, что не выдержу в этом месте больше ни минуты. Мне хочется выскочить на воздух и убежать… куда глаза глядят, чтобы никогда не возвращаться. Мама так много рассказывала о своем доме, что порою мне начинает казаться, будто я сама в нем жила. Не знаю, хочу я туда идти или нет.

В Карефуре Морис впустил нас в дом и отвел к старику, который выглядел еще немощнее, чем в нашу последнюю встречу.

— Дедушка, ты знаешь, какой сегодня день? — спросила Женевьева.

Он не ответил. Тогда она наклонилась к его уху и громко сказала:

— Первое января! Я пришла поздравить тебя с Новым годом. И мадемуазель Лосон тоже.

Расслышав мое имя, он кивнул.

— Очень любезно с вашей стороны прийти ко мне. Извините, что не встаю…

Мы сели рядом. Он действительно изменился, глаза помутнели. Сейчас у него был взгляд человека, плутающего в дремучем лесу. Я догадалась, что он мучительно напрягает память.

— Мне позвонить? — спросила Женевьева. — Мы сильно проголодались. Где мой пирог с шоколадом? И мадемуазель Лосон, я уверена, хочет пить.

Он не ответил, тогда она позвонила в колокольчик. Появился Морис, и она отдала распоряжения.

— Дедушка неважно себя чувствует, — сказала она Морису.

— Для него настали тяжелые дни, мадемуазель Женевьева.

— Думаю, он не знает, какой сегодня день. — Женевьева вздохнула и села.