— Ну, ты чего? Идем! — Ларсен обернулась и поманила меня за собой. Когда я догнал ее в четыре шага и пошел рядом, она сказала, как будто сама себе: — Господи, какая роскошь посреди космоса встретить человека, которому доверяешь! Пошли, я тебе кое-что покажу.

Мы миновали дверь в центр управления, помещения для личного состава, складские отсеки — и оказались в мини-оранжерее. Сюда Ларсен меня еще не водила. Она говорила, что выращивает микрозелень, но я и не думал, что у нее тут — такое царство! Крохотная комнатенка с прозрачной крышей, сквозь которую пробивались лучи местного красного светила, просто дышала жизнью! Кругом было зелено, тут поддерживался оптимальный микроклимат, и я с некоторым умилением сказал, глядя на заросшие стены:

— Огурчики! Помидорчики! Слушай, а чего тут так классно-то?

— Нравится? Правда — клево? — она радовалась, как ребенок, который показывает тому-самому-папиному-другу свои сокровища. — Смотри — помидорчики черри! А вот тут, в кадках — базилик, петрушка, кинза, укроп, мята… Вот — любисток!

— Грибами пахнет этот твой любисток… Всерьез ты тут развернулась! А это что? Ма-а-а-аш, ты еще и рисуешь? — одна из стен тут представляла собой сплошную роспись, один большой пейзаж.

Гомельский парк, дворец Румянцевых-Паскевичей на холмах над рекой Сож, башня с часами, голубое небо, облака и пара лебедей, парящих в вышине. Это реально было очень-очень круто. Но мне вдруг стало тошно — я вспомнил, как смотрел на Машу в школьной юности, как воспринимал ее. Самая лучшая характеристика — «девушка не моего уровня». Где я и где она? Ларсен всегда умела и могла всё на свете. Учится на отлично, танцует так, что дух захватывает, бегает кросс три километра лучше любого пацана и выглядит как супермодель. Куда мне, елки? Еще и рисует.

— Видишь — немного рисую… Ты чего? Тебе нравится? — как будто заволновалась она.

— Еще как, — признался я. — Гомель! Парк! Красота… Скучаешь?

— Не особенно. Но вид клевый, да. А так мне Минск всегда больше нравился. Лучший город в мире! Кстати — хочешь помидорку? — она сорвала черри и бросила мне. — Все равно обдерем тут все подчистую перед отлетом на Раномасину…

Помидорка была сочной, свежей — как у деда с грядки. Только маленькая.

— Слушай, Тима, а почему после одиннадцатого класса мы с тобой общаться перестали? — вдруг спросила она. — На год, да?

— Почти на два, — сказал я. — До студотряда.

— Как так получилось? — она заглянула мне в глаза.

Всегда, когда она так делала, я балдел. Мне просто очень нравилось ее лицо, вот и все. Нравились эти карие глаза, пушистые ресницы, разлет бровей, аккуратный носик, идеальной формы губы и задиристая ямочка не щеке, вообще — мимика, манера разговаривать, держать себя. Маша Ларсен — личное ментальное оружие против Тимура Сороки. Я перед ней был беззащитен, и это меня пугало.

А еще я вспомнил того типа в машине, который забрал ее на выпускной. Ну, и все, что творилось в моей жизни на тот момент. И потому тяжко вздохнул.

— Ты чего? Тима, ну скажи, а? Я тебя тогда чем-то обидела? — она смотрела на меня, ну чисто как котик из мультика про Шрека.

О-бе-зо-ру-жи-ва-ю-ще.

— Да нет, не обидела, — слова давались с трудом. — Ну, молодой был, знаешь… Короче — имелись причины объективные и субъективные. Тебе правда нужно это знать?

— Ага, — решительно кивнула Маша. — Просто тогда, на выпускном, мне сначала показалось, что у нас что-то… Ну, как будто мы… А потом — р-р-раз, и Тима пропал.