Вчера для споров было слишком поздно, сегодня слишком рано.

Он как будто рад, что нашел меня на балконе. Наверное, не обнаружив меня в кровати, решил, что я среди ночи сбежала.

Конечно, мне хотелось сбежать, и не раз, но куда я пойду? Такое чувство, что мне теперь нигде нет места.

Отец садится. Его близость не приносит утешения. Я напряжена и непоколебима.

Он смотрит на рассвет вместе со мной, но только портит мне все удовольствие. Сложно любоваться красотами природы, когда внутри бурлит такая злость по отношению к сидящему рядом человеку.

– Помнишь, как мы с тобой впервые отправились на пляж? – спрашивает он.

Качаю головой.

– Этим летом я впервые побывала на пляже.

– Нет, ты просто не запомнила – тебе тогда было года четыре. Мы ездили в Санта-Монику.

Тут я все же поворачиваюсь к отцу.

– Я бывала в Калифорнии?

– Да. Совсем не помнишь?

– Нет.

Он убирает руку со спинки дивана и встает.

– У меня должны быть фотографии! Альбом где-то здесь, я его привез из Хьюстона, когда узнал, что ты приедешь.

У него есть мои детские фотографии? С пляжа?..

Поверю, когда увижу.

Несколько минут спустя отец возвращается с фотоальбомом в руках. Садится, открывает альбом и протягивает мне.

Я листаю страницы с фотографиями и не могу поверить, что на них – я. Будто смотрю на чужую жизнь. Снимков так много, а я даже не помню, как и когда их делали! Та пора начисто стерлась из памяти.

Дохожу до разворота с пляжными фотографиями, где я бегаю по песку, и по-прежнему ничего не могу вспомнить. Конечно, в том возрасте я не понимала, как много значат такие семейные поездки.

– Когда это было? – спрашиваю я, показывая на очередной снимок, где я сижу за столом перед большим тортом ко дню рождения. На заднем плане почему-то стоит рождественская елка. День рождения у меня через несколько месяцев после Рождества, а к папе я приезжала только летом. – Не помню, чтобы праздновала с тобой Рождество.

– Ты и не праздновала. Поскольку ты приезжала ко мне летом, я устраивал тебе один большой праздник за все пропущенные.

Точно, теперь начинаю припоминать… Я, объевшись до отвала, вскрываю коробки с подарками… Это было очень давно, и воспоминание, судя по всему, не прошло испытания временем. Как и добрая традиция отмечать праздники летом.

– А почему перестал?

– Если честно, не знаю. Ты росла и с каждым годом проявляла все меньше интереса к таким глупостям. А может, мне просто так казалось. Ты была очень тихим ребенком, из тебя ничего было не вытянуть.

Надо сказать «спасибо» моей матери.

Я листаю альбом дальше и нахожу фотографию, где я, маленькая, сижу у папы на коленях и крепко прижимаюсь к нему. Мы оба улыбаемся.

Все эти годы я думала, что он никогда не бывал со мною ласков. Столько лет я не получала от него никакой любви, что в памяти отпечаталось именно это.

Я глажу снимок кончиками пальцев. Не понимаю, почему наши отношения изменились?

– Когда ты перестал считать меня своей дочерью?

Отец вздыхает, и в этом вздохе очень много всего.

– Когда ты родилась, мне был двадцать один год. Я понятия не имел, что с тобой делать. Пока ты была маленькой, это было легче скрывать, однако ты росла, и… меня стала мучить совесть. Чувство вины отравляло наши встречи. Мне все время казалось, что ты не хочешь приезжать и эти поездки доставляют тебе одно беспокойство.

Качаю головой.

– Я только о них и мечтала.

– Жаль, что я не знал, – тихо произносит отец.