— Ах, погоди ты о "Ковчеге"! Зачем он мне теперь? Все равно наши с тобой половинки смогут соединиться только на небесах! Чтобы это произошло на земле, мой Энку, мой Еремеев сам должен меня отпустить, но я… я никогда не решусь попросить его об этом… Да и зачем? Ведь уже скоро, очень скоро… Послушай-ка, а месяц и день там, на плите, случайно не выбиты?

— Выбиты… Сейчас… Двадцать, потом точка, нолик и восьмерка.

— Значит, это случится двадцатого августа. Не знаю, какое сегодня число, но чувствую, что это близко, совсем-совсем рядышком!.. Когда это? Через неделю? Через две? А может быть, и…

— Тише!.. Ты сейчас слышала?

— Что?

— Мне послышалось — там какое-то движение. И, по-моему, свет мелькнул. Ты не видела?..

— Нет, я лежу с закрытыми глазами.

— Впрочем, возможно, мне померещилось. Теперь уже ничего не вижу… О чем ты сейчас думаешь?

— Я вдруг вспомнила… Даже, мне показалось, откуда-то услышала только что… Двадцатое — это ведь шестое по старому стилю. Преображение Господне!.. А свет — это свет с Фавора!.. Аризоил!.. Борис!.. Боренька! Что если и вправду не где-то на небесах, а здесь, на земле, что-то для нас действительно преобразится?.. Ой, мне сейчас тоже показалось, что где-то там мелькнул свет!..

* * *

Впереди метнулась какая-то крупная тварь, выхваченная из тьмы снопом света.

— Не надо, не включай дальний свет, — сказала Нина Еремееву.

Он переключил фонарик на ближний.

Они вдвоем уже минут пятнадцать продвигались по узкому наклонному винтовому туннелю, круто уходившему вниз. Гоня рвался идти вместе с ними, но его посланцы монархов Христофор и Викентий оставили при себе в качестве заложника. Говорить ему этого не стали, вероятно, щадя его чувства, объяснили на своем языке только Нине, уже более или менее освоившей тарабарское наречие, но отчетливо произнесенное ими слово "секирбашка" не нуждалось в переводе. Вина перед бедным Гоней, оставленным в заложники людоедскому племени, Нинин поясок, напоминавший о себе чуть слышным попикиванием, неведомые здоровенные твари, шуршавшие где-то совсем совсем рядом, — все это сильно давило Еремееву на психику. К тому же теперь ближний свет фонариков пробивал глухую темь всего на какой-нибудь шаг вперед, что прибавляло чувство незащищенности.

— Ни черта под ногами не видно, — буркнул он. — Шею свернем — не боишься? — Сам тут же понял, что вопрос глуп: ничего, ничего она не боялась, эта девочка.

— Не свернем, — уверенно ответила Нина, — они же эту серпантинку для себя прокладывали, вон, всю дорогу гранитными плитами уложили. Видна работа старых мастеров! Дороге-то, судя по слою пыли, думаю, века два, никак не меньше. Не то что какой—нибудь нынешний "Геморрой-строй": все лишь бы тяп-ляп! Ведь в эту базу для "Ковчега" сколько небось миллионов вбухано, а когда строили, даже георазведку не удосужились толком провести, не заметили, что вся их база чужой серпантинкой опоясана!

Еремеев спросил:

— А как ты думаешь, зачем они, — я имею в виду Королевство с Империей, — зачем они землю шурупили, рыли эти ходы?

Нина пожала плечами:

— Не знаю, письменной истории у них нет, остается только гадать. Может, для каких-то своих культов, а может быть, тоже создавали что-то наподобие этого "Ковчега", иди знай. Уверена, таких сооружений у них по всей земле понарыто великое множество.

В этот момент одна из здешних тварей, размером с хорошего бульдога, выпрыгнула из-под ног Еремеева и унеслась прочь.