"Красавец" ответил дрожащим голосом:

— Из "Эдельвейса".

— Это вон из того, что ли, сортира? — Картошкин кивнул в сторону бункера.

— Ага, — с готовностью ответил "язык". — Только не сортир это, а спецбаза "Ковчега", "Эдельвейс" называется, там еще черт знает сколько этажей под землей.

— М-да, нашли мы, похоже, дельце на свою задницу, — повернулся Валера к своим архаровцам и опять сурово воззрился на "языка": — Это у вас у всех там, в вашем "Эдельвейсе", такая амуниция или только у тебя, по особому блату?

— Да нет, сбежал я. Взял, что попалось под руку… Ух, зам-мерз! Ребята, еще коньячку, дали бы вправду для согрева, а?.. — "Язык" протянул руку.

Но Картошкин руку его отстранил и спрятал флягу в карман.

— С этим погодь, — сказал он. — Шустрый больно! Ты у меня еще права на жизнь не заработал, не то что на коньяк. — И гаркнул грозно: — Быстро отвечай: шифр на дверях в этом твоем "Эдельвейсе" хреновом знаешь?!

— Нет-нет, не знаю, честное слово, не знаю! — залепетал "язык".

— А наружу выбрался как? Сквозь стену, что ли, просочился? Что-то я, кстати, не видел, чтобы ты оттуда выходил.

— Так я же… я же не через дверь, я — через вентиляционный люк…

— А выход где?.. — Снова прикрикнул: — Где люк, спрашиваю, наружу выходит?.. Мне что, из тебя по слову вытягивать?!

— Тут… Должен быть где-то тут… Но я уже отошел оттуда метров на двести и толком не знаю, в какую сторону…

— Та-ак… — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, протянул Картошкин. — Не желаем, стало быть, сотрудничать с органами дознания… А ведь это последний твой шанс в борьбе за жизнь, не понял еще?.. Ну, где люк?! Давай рожай, недоносок, по-быстрому!

— Темно ж совсем… — заныл "язык". — И холодрыга — зуб на зуб не попадает…

— Так, всё! Достал ты меня! — перебил его Картошкин. — Довыдрючивался, хватит!.. "Зуб на зуб", говоришь? Щас мы это дело поправим, когда лишние зубья у тебя пассатижиками повыдергиваем. Колян, пассатижи у тебя с собой?

— С собой, а как же, держи, — сказал безотказный Колян.

"Язык" мелко трясся, елозил босыми пятками по траве, лопотал что-то нечленораздельное и силился дотянуться ногами до своих тапочек, далеко отползших в траву.

— Не надо пассатижи, — вмешался наконец Еремееев. — Он и так все покажет, если вспомнит. И коньяку дайте ему: видите — замерз.

Фляжку с коньяком "языку" протянули. Он сделал пару судорожных глотков и сквозь тут же образовавшуюся икоту произнес:

— Это ты, никак, Еремеич?.. — ибо то был не кто иной, как друг его детства Гоня Беспалов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— …Даже пива ни хрена не давали, — уже слегка отогретый коньяком, иногда потрясаемый икотой, рассказывал Гоня Беспалов минуты через две. — А на любой резон — только argumentum baculinum [Палочный аргумент (лат.)] : пресечь! лишить! Какой-то аракчеевский режим, ей-Богу! Сил уже не оставалось никаких!

— И как же тебя угораздило к ним попасть? — спросил Еремеев.