Отправился я к ним в гости пешком. Расстояния в Москве, если сравнивать с современными масштабами города, были детские. Я, не торопясь, дошел до крохотного домика Опухтиных. Здесь все больше напоминало деревню, чем город. Я постучал в ворота. Залаял пес, хлопнула входная дверь, и в калитку высунула нос премиленькая девушка.

    -  Вам кого? - доброжелательно спросила она.

    -  Анна Ивановна дома?

    -  Дома, заходите, - пригласила она, не спрашивая, кто я такой.

    Я вошел во двор. Под ноги с лаем кинулась маленькая собачонка, но, обнюхав сапоги, благосклонно завиляла хвостом.

    -  Не бойтесь, она не укусит, - успокоила меня девушка. Личико ее сияло весельем, так что за Ивана Опухтина можно было не беспокоиться. После похорон таких счастливых лиц не бывает.

    -  Как Иван, уже подымается? - спросил я.

    -  Так вы тот, - она не сразу придумала, как меня назвать, - что его спасли?!

    -  В общем-то, - скромно признался я, против собственного желания кокетливо поведя плечами, - в его деле немного участвовал.

    -  А уж Анна Ивановна так вас ждет, так ждет! Я побегу, ее обрадую!

    Девушка умчалась, а я остался во дворе один на один с песиком. Заходить в дом без приглашения было неловко, и я ждал, когда ко мне выйдут. Честно скажу, что соскучиться я не успел. Из дверей выбежала Анна Опухтина и, рыдая, бросилась мне на грудь. Это было приятно. Даже очень. Мы с ней обнялись, и я выслушал столько добрых слов и пожеланий, что их вполне могло хватить на целый взвод рождественских дедов Морозов.

    Потом Анна Ивановна и давешняя милая девушка повели меня под руки в дом и усадили как именинника в почетный угол под иконы. Иван был тут же, он уже вполне оклемался, хотя и оставался в постели под неусыпным контролем и опекой матери и Любы, так звали девушку. И вообще, у них все складывалось (тьфу, тьфу) прекрасно.

    Ахи, охи и благодарения в конце концов иссякли, и я провел в милом семействе несколько приятных часов, едва ли ни самых спокойных и умиротворенных за все последнее время. Ближе к вечеру на огонек заглянула старуха-знахарка, та, что параллельно со мной лечила Ивана и подарила мне ладанку с ногтем великомученицы Варвары.

    -  Помогла? - сразу же спросила она, едва мы поздоровались.

    -  Кто? - не понял я.

    -  Ладанка, что я тебе дала, - напомнила она. - Ты что, ее не носишь?

    -  Ношу, - соврал я, - только сейчас оставил дома.

    На самом деле, я как снял ее в ночь, когда впервые был близок с Ксенией, так больше не надевал. Она осталась лежать на подоконнике светлицы покойной царицы Ирины.

    -  Плохо, - покачала головой знахарка, - ладанку без присмотра оставлять нельзя. У тебя через нее может быть много несчастий.

    Удивительно, но после ее слов я действительно начал испытывать необъяснимую тревогу, хотя до этого момента и думать не думал о приворотном амулете старухи.

    -  А что со мной может случиться? - спросил я.

    -  Силу у тебя могут отнять. Поранить на брани. Сглазить, - перечисляла старуха. - Ты как ее надел, с бабой вместе был? Ну, ты понимаешь, это у тебя с бабой было?

    -  Было что-то такое, - неопределенно ответил я.

    -  Баба тебя сильно любила? - продолжила она допрос, одновременно раскладывая на столе какие-то мелкие, тонкие косточки, по виду напоминающие цыплячьи или лягушечьи.