— Все это тяжелое для нас время он, словно сын, заботился обо мне и проявлял искреннее сочувствие — я имею в виду Уолтера, — всхлипывая, продолжала миссис Хорнби. — Он подробно расспросил меня о той злосчастной книжечке с отпечатками и записал мои ответы. Потом он составил список вопросов, которые мне, вероятно, зададут на суде, и приготовил ответы, чтобы я заранее прочла и заучила их. Разве это не великодушно с его стороны? Еще я попросила Уолтера напечатать ответы на машинке, чтобы мне удобно было читать их без очков, и он прекрасно справился. Сейчас эта бумага у меня с собой. Огромное подспорье для меня! А то, не дай бог, что-нибудь перепутаю.

— Я не знал, что мистер Уолтер умеет печатать, — вскользь заметил я. — У него есть машинка?

— Ой, подержанная, ничего особенного, — махнула рукой миссис Хорнби, — маленькая такая, и на ней полно круглых кнопок, на которые надо нажимать. Название вылетело у меня из головы, хотя нет, кажется, «диккенсблерфер» или подобное — в общем, смешное. Уолтер купил ее у одного из своих друзей-литераторов с неделю назад, но уже неплохо ею пользуется, хотя все-таки делает опечатки и забывает ставить пробелы. Сейчас я вам покажу, — пообещала она и принялась искать в карманах листок с отпечатанными ответами.

Судите сами, какое воздействие произвели на меня ее слова. Мне сразу вспомнился один из пунктов, которые Торндайк перечислил для идентификации загадочного мистера X.: «Он относительно недавно приобрел подержанный “бликенсдерфер” разновидности “литературная”». Совпадение оказалось изумительно точным, но, поразмыслив, я убедил себя, что не стоит придавать этой детали такое значение. Во-первых, в городе продавались сотни подержанных «бликенсдерферов», во-вторых, Уолтер Хорнби определенно не покушался на Торндайка, а скорее был заинтересован в том, чтобы жизни доктора ничто не угрожало и он смог выручить Рубена из беды. Эти мысли вихрем пронеслись в моем сознании, и к моменту, когда миссис Хорнби нашла листок, я почти оправился от шока.

— Вот он! — торжественно воскликнула она, извлекая из внутреннего кармана туго набитый сафьяновый кошелек. — Я специально положила листок сюда; это для сохранности, ведь в Лондоне полно воров — в любую минуту вырвут сумочку, и поминай, как звали. — Она быстро щелкнула замочком, и моим глазам предстали многочисленные отделения, набитые клочками бумаги, кусочками шелка для вышивания, мотками лент, образцами материи от портных, пуговицами, бусами и прочим хламом вперемешку с золотыми, серебряными и медными монетами. — Взгляните-ка, доктор Джервис, — передала она мне сероватую, вчетверо сложенную бумажку. — Если я дам на суде такие показания, это нормально?

Я развернул лист и прочел:

— «Комитет общества покровительства умалишенным выносит на рассмотрение…» Что это такое?

— Ох, простите, доктор Джервис! Я перепутала и дала вам другую бумагу. Какая я рассеянная, право! Это петиция… Ты помнишь, Джульет, того докучливого господина, который не давал мне покоя, требуя денег на благотворительность? Мне пришлось выставить его за дверь и в резких выражениях объяснить, что милосердие прививается в семье, а не навязывается какими-то сомнительными обществами. Хвала Богу, никто из наших родственников не тронулся умом, но прежде всего мы должны заботиться о близких людях, не правда ли? А затем…

— Тетя, — прервала ее Джульет, на бледных щеках которой заиграл слабый румянец, — вы случайно не потеряли ту бумагу? Давайте я помогу вам поискать в кошельке. Вот это не она? Выглядит не такой потертой, как другие. — Джульет аккуратно извлекла листок из-под кучи ниток и лоскутков, развернула, пробежала глазами и протянула мне: — Да, это те самые показания.