Оглядеть, оценить уже сделанное и остающийся об"ем работ, потолковать с работягами и поехать на другой конец города, в шестикомнатную квартиру финансового воротилы. Решил банкир соорудить дополнительных две ванных и один туалет. Наплевать ему на то, что придется ломать перекрытия трех этажей, отселять на время жильцов. Деньги решают все проблемы.

Потом – офис торговой фирмы…

Казалось бы, живи и радуйся – пухнет папка с договорами, соответственно наращивает мускулы счет в банке. Но радости не было. Ибо в неволе смех и счастье – противоестественные чувства, а они с Фимкой – обычные рабы без права голоса и выбора.

Раздумывая над нелегкой своей судьбой, то и дело вспоминая покинувшую его жену, Федоров медленно пошел по тротуару к подземному переходу. Он не обратил внимания на немолодого мужчину, плотного, с большой головой, который двигался в том же направлении, выдерживая дистанцию в десять шагов – ни шагом больше или меньше.

Это был Поршень.

Киллер с досадой осматривал многочисленных прохожих, с опаской провожал взглядами милицейские машины, прогуливающихся ментов. Попробуй поработай в такой обстановке: не успеешь выстрелить – налетят скрутят, и прощай свобода. Если – не жизнь. Рисковать Засядько не любил. Тем более, в таком тонком деле, как заказное убийство. Залезет, скажем, Тамара в карман фрайеру, поймают, посадят в СИЗО. Что ей грозит? Три годика, всего навсего три! А попадется Иван – пятнадцать на ушах обеспечено. Поэтому и ходит он за клиентом, будто приклеенный, выжидает удобный момент. А этот самый момент никак не дается в руки.

Федоров остановился напротив почты.

Оленька! Будто подталкиваемый неожиданным чувством тоски и одиночества, Михаил вошел в операционный зал. Вызвать по межгороду? Нет, только не это, он может сорваться и завыть в трубку одиноким волком.

Ограничиться телеграммой.

Поршень пристроился рядом, тоже взял бланк, достал из внутреннего кармана ручку. Кому и что писать – неважно, главное следить за клиентом. Засядько мысленно зафиксировал адрес, который Федоров написал на бланке. На всякий случай, авось, пригодится. Не ему, конечно – после ликвидации офцерика он не собирается посылать телеграмм соболезнования – боссу.

Так– так, значит, Рига, Федоровой. Матери или жинке?

Написав адрес, Федоров надолго остановился. То, что он хотел сказать Оленьке, не укладывалось в скупое телеграфное сообщение. Повиниться, попросить прощения, сослаться на какую нибудь психическую болезнь… То есть, в очередной раз соврать… Нет, телеграммы он посылать не станет – сегодня же вечером напишет подробное письмо, в которое вложит душевную боль, одиночество, сознание вины… просьбу о помиловании.

Пустой бланк телеграммы порван в клочья. Михаил поднялся и вышел на улицу. Походка – твердая, уверенная, голова вызывающе поднята. Дескать, не жалейте меня, сам напаскудил – сам за собой уберу.

Вслед за ним двинулся Поршень.

Подземный переход перекрыт полосатой лентой. Ремонт, черт бы побрал муниципалитет вместе с префектурами и мэрией, с досадой подумал Федоров. До следующего перехода метров двести топать, а время подпирает – опаздывать на любовно деловое свидание с Красулей не хочется, мало ли что взбредет на ум взбаламошной дамочке!

Огляделся Михаил, придвинулся к краю тротуара. Переход, конечно, закрыт не полностью – второй вход выход работает. Но там – плотный поток людей, потных, раздраженных, многие – с колясками и туго набитыми сумками. Толкаться в толпе, когда тебе наступают на ноги, подталкивают сумками, больно ударяют коляскам – избави Боже.

Лучше нарушить правила, дождаться, когда светофор на перекрестке перекроет движение и перебежать улицу.