Приближаясь к ней, Липпинкотт сбросил на спинку стула пиджак. О, как он ее любил! Скоро она подарит ему ребенка. Он надеялся, что это будет сын. Сидя на постели и испытывая сильное желание оказаться у нее в объятиях, он опять содрогнулся, вспомнив, зачем пришел. Его большая костлявая рука сжала ее руку.

– Что случилось, Элмер? – испуганно спросила она.

– Ты видишь меня насквозь, не правда ли?

– Не знаю. Но я вижу, когда ты бываешь озабочен. Когда ты приходишь угрюмым, я знаю, что тебя что то беспокоит.

Он невольно улыбнулся, но улыбка была лишь вспышкой, которая мгновенно погасла, не оставив на его лице ничего, кроме боли.

– Выкладывай все начистоту, – сказала Глория. – Неужели стряслась беда? У тебя такой вид, будто...

– Да, беда, – подтвердил Липпинкотт.

Он ждал ее ответа, однако она молчала. В спальне воцарилась невыносимая тишина. Он отвернулся и заговорил, глядя в пол:

– Прежде всего я хочу заверить тебя, что я люблю тебя и нашего ребенка.

– Это мне известно, – ответила Глория и погладила его но густым седым волосам на затылке.

– Точно так же я любил своих... мальчиков. Но потом я узнал от доктора Гладстоун, что они мне не родные. Моя жена родила троих сыновей, и всех от другого мужчины. Или от других. – Он поперхнулся.

– Элмер, все это давно поросло быльем, – сказала Глория. – Зачем возвращаться к старому? Прошлое не исправить. Эта женщина жестоко обманывала тебя, но теперь она мертва. Прости же ее и все забудь.

Он повернулся к ней. В углу его правого глаза блеснула слеза.

– Хотелось бы мне простить и забыть! Но это невозможно. Моя гордость слишком сильно уязвлена. Я был в гневе, я мечтал о мести. Ты знаешь об экспериментах в лаборатории доктора Гладстоун?

– Толком нет, – ответила Глория. – Меня не интересует наука.

– Так вот, она работает с животными, чтобы получить вещество, способное влиять на поведение человека. В частности, она вылечила меня от импотенции. И вот я попросил ее применить эти вещества... на Лэме, Рендле и Дугласе.

Глаза Глории расширились. Липпинкотт удрученно покачал головой.

– На самом деле я не хотел причинить им вреда. Я просто хотел... отплатить им той же монетой, показать, что без фамилии «Липпинкотт» они – пустое место.

– Разве это их вина, Элмер? Они не имеют никакого отношения к поступкам своей матери.

– Теперь я это понимаю. Но уже поздно. Я хотел поставить их в затруднительное положение. Но Лэм не вынес действия препарата и погиб. А сегодня вечером в больницу угодил Рендл. Он при смерти. И в этом виноват я. Я только что оттуда.

Глория обняла Липпинкотта и положила его голову себе на плечо.

– Дорогой, как это ужасно! Но выбрось из головы мысли о своей вине. Они не помогут.

– Но ведь Лэм мертв!

– Верно. Мертв. И с этим ничего не поделаешь. Остается только убиваться.

– И сознавать свою вину, – добавил Липпинкотт. Теперь по его лицу вовсю бежали слезы, преодолевая складки старческой кожи.

– Нет! – отрезала Глория. – Осознанием вины делу не поможешь. Зато ты можешь посодействовать выздоровлению Рендла. Что до Лэма, то, как ни жестоко это звучит, ты должен его забыть. Ты сам знаешь, что со временем это произойдет. Так попробуй приблизить этот момент! Зачем напрасно мучаться? Забудь его. Сделай это ради меня, ради своего будущего сына. Собственного сына.

– Думаешь, у меня получится?

– Получится, я знаю, – сказала Глория.

Липпинкотт обнял жену. Потом он, оставив ее на подушках, потянулся к телефону.

– Я велел доктору Гладстоун остановиться, – пояснил он. – Хорошенького понемножку.