— Ладно, я у доктора посмотрю.

Степа отрезал:

— Да нет там никакой разницы, только профессионал заметит.

— Я замечал! Что-то не то, не то… но, конечно, не отдавал себе отчета. Эта чаша меня просто с ума сводила — вызывающе яркое пятно золота и крови.

Упала напряженная пауза. Петр:

— Но в чем смысл?

— Сейчас, может быть, узнаем. О чем, Степа, ты хотел со мной поговорить?

— Дело конфиденциальное.

— А, все потом, потом. Дождемся их.

Дождались. Лара позвала. Над пиршественным столом (в образе гроба) вместо чаши выделялось грязное пятно — почти стерлось и старое изображение, — а на штукатурке проступило криво нацарапанное слово «яд». И вновь меня пронзило болезненное ощущение нереальности, как там, у пруда, когда я обернулся к старому другу: словно бес дразнит кончиком языка.

— Кто испортил фреску? — пробормотала художница как-то безнадежно; все переглянулись и уставились на меня.

— Лара, когда ты поднималась сюда в последний раз при жизни Марьи Павловны?

— В последний день. Она позвала.

— А до этого?

— Дня два-три — точно не входила. Крестная просила ее не беспокоить. Вообще я бывала в мастерской считанные разы, я уважала ее право на уединение.

— А доктор?

— По-моему, тоже редко поднимался. Обычно они сидели на крыльце или, как вы называете, в «трапезной».

— Расскажи про последний день.

— Часу в третьем я услышала ее крик, бросилась наверх, она лежала на кровати головой к фреске, ноги свешивались… Я подхватила, уложила ее поудобнее, она пыталась, но не могла ничего сказать. И вдруг — язык вывалился изо рта и потекла слюна. Удар. Я крикнула: «Бегу за дядей Аркашей!»

— Дальше!

— Когда мы примчались, она была еще жива. Я намочила полотенце на кухне, чтоб вытереть ей лицо, поднялась. Доктор сказал: «Скончалась!» — и заплакал. Ну, снесли ее вниз, обмыли, одели в белое платье — у нее все было приготовлено для погребения — и положили на широкую лавку в «трапезной». Это самая прохладная комната в доме, было довольно жарко.

— И ты ни разу не взглянула на фреску?

— Господи, до того ли было! Впервые после ее смерти я вошла в мастерскую тогда… при тебе. — Она взглянула на меня выразительно (понятно, когда пролился яд). — А сегодня… как что ударило: краски другие, слегка ярче.

Алина вмешалась решительно:

— Как специалист, могу предположить: ее рука, Опочининой. Но зачем она это сделала?

— Она отравила мужа с его любовницей тридцать лет назад. Эта, так сказать, мистерия символически изображена на фреске.

— Боже, какая трагедия! — Лицо эстетки вспыхнуло жестокой радостью исследователя. — Настоящая сенсация!

— Никаких сенсаций! — бросил Петр и словно в изнеможении опустился на бабкину кровать.

Степа последовал его примеру и, достав из каких-то недр фляжку с коньяком, предложил широким жестом — присоединяйтесь, мол.

Я сказал машинально:

— Не надо ничего пить в этом доме.

Степа поперхнулся и побагровел. Все переглянулись. Лара села на корточки, привалясь к стенке, подперла лицо ладонями; сейчас она особенно напоминала девочку. Я сел рядом прямо на пол.

— Прости, Родя, — вкрадчиво заговорила искусствовед, — я слегка увлеклась… Но в чем смысл этой варварской акции? — Она указала на изуродованную фреску, пробормотала словно про себя: — Покров непрочен, может, зря мы потревожили… Но в чем смысл? Угрызения совести? Боязнь адских мук перед смертью?

— Не знаю.