— Ну, какая логика! Порыв к разрушению собственного страшного мира.

— Она не разрушила, даже восстановила. Зачем?..

— Затем, — заявил Степа, уже хлебнувший («кровь с коньяком»), — что тронулась старушка. Тридцать лет на эшафоте — уму непостижимо! Я сдался на третий день.

Лара вмешалась строго:

— Никаких признаков помешательства у крестной не было, спросите у доктора.

— Давайте суммируем факты, — сказал я. — Дня за два до кончины Марья Павловна попросила не входить к ней. Четвертого сентября она лежала головой к фреске, то есть большая подушка загораживала чашу. Красками пахло, Лара?

— Нет, я бы обратила внимание.

— Вот почему она просила ее не беспокоить. Что же произошло? Допустим, акт покаяния… или умопомрачения… как вам больше нравится. Своеобразное признание в убийстве — «яд», внезапно пугается… или вдруг озаботили мысли о славе рода Опочининых: сор из избы и т. п. Она позаимствовала у тебя краски…

— Господи, сколько суеты! — вставил Степа. — Да смыть эту чертову фреску или соскрести до штукатурки.

— Она была творцом, — сурово возразила Лара. — И не могла уничтожить лучшее свое творение.

— Да ведь испортила, нацарапала…

— Вы так уверены, что это сделала она?

Степа вытаращил серые в красных прожилках глазки и замер; все замерли.

— Кто? — хрипло выдавил Петр.

Она небрежно пожала плечами, словно стряхивая назойливое насекомое. Я спросил:

— Паоло приезжал в Опочку в начале сентября?

— Да… — До него дошел потаенный смысл вопроса. — Абсурд! И он был тут с доктором.

— В мастерской — один!

Все заговорили разом.

Степа:

— Ваш итальянский родственник?

Алина:

— Петь, а почему ты мне фотографию фрески не показал?

Лара:

— Вчера перед домом кто-то зажег костер!

Петр:

— Дух вашей крестной, сударыня?

Я:

— Не издевайся, идиот! Труп Евгения до сих пор не найден!

— А, дух Евгения костры разжигает! Так кто же все-таки нацарапал пророчество на Валтасаровом пиру: граф Калиостро или секретарь?

После паузы ответила Лара:

— Я ничего не знаю, но… Мне вдруг так ясно представилось: крестная просыпается — она крепко спала, дядя Аркаша ей настои из трав делал, — просыпается, а на стене: «яд»!

— «Мене, мене, текел, упарсин!» — Я нервно рассмеялся. — В твоей идее, дорогая, что-то есть: у художницы не поднялась рука уничтожить фреску, и она скрыла сакраментальное слово под новым изображением.

— Если она так боялась этого слова, — заорал Петр в азарте, — она сначала соскоблила бы его со штукатурки!

— А может, подсознательно она пожелала оставить нам шанс: кто-нибудь когда-нибудь раскроет тайну.

Петр с Алиной отбыли. Я уговаривал Лару: «Нельзя тебе тут одной оставаться». (Утром я за нее не боялся, так сказать, логически: она-то кому может помешать? — но самые последние «открытия» — Уста Ада, образно выражаясь, проступившие под золотой чашей на стене, — настроили меня мистически-мрачно.) «Ну, тогда и я никуда не поеду!» — «Нет, ты должен действовать, иначе мы тут задохнемся, а я переночую у дяди Аркаши».

Она дала слово, и я поверил.