— Ах, Лара, как мы с тобой умны и проницательны и как остались у разбитого корыта.

— Из-за тебя! Ты — ненадежный союзник. Когда я узнала, что жена тебя бросила, то разработала план. Бабушка и внук погибли бы вместе в родовом имении.

— Но вскрытие…

— Нет проблем. На ее труп я собиралась положить Митенькину записку. Дядя Аркаша…

— Так вот почему письмо уцелело.

— Да, старуха бумаги жгла, его везде искала и, кажется, начала ко мне приглядываться… В общем, дядя Аркаша всколыхнул бы старую историю: ушла, мол, вслед за мужем, наследственность бы приплел.

— Насчет Всеволода не поверили бы.

— А если она и внука отравила? Родовое проклятие, тридцатилетняя мания, совсем спятила… Ты был далеко и вообще не фигурировал бы, у меня нет мотива.

— Что ж помешало осуществлению такого безупречного сценария?

— Биржевик мотался по всему свету, бешено сколачивая свою «империю». А я не могла слишком часто звонить секретарю. Вдруг в Опочку является итальянский родственник (что мне было даже на руку — всех впутать, перепутать) и сообщает: Всеволод только что прибыл в отечество, сегодня у них пир на Восстания. На другой день, четвертого, я ему позвонила, он обещал приехать к вечеру (в строгом секрете — я намекнула насчет некоторых затруднений, связанных с дворянским наследством). Все шло как по маслу. Днем — Марья Павловна спала — я хотела положить пузырек с ядом в тумбочку…

— На которой кувшин с брусничным морсом стоит?

— Ну да, в «трапезной». Открыла ключиком верхний ящик и вдруг услышала крик: «Что ты делаешь? — Старуха стоит наверху на площадке и смотрит на меня. — Что это?» Она меня загипнотизировала, произошла невероятная странность, я хотела сказать «снотворное», а произнесла «яд». Что за мистика!

— Бес, с которым ты в паре работаешь, тебя не раз подводил.

— Это ты, что ль? — Она засмеялась. — Подводил, подводил…

— Вы обе были зафиксированы на отравлении, на «Погребенных» (ты — так прям с молоком матери впитала) — отсюда и проговорка: одержимость прорвалась, как застарелый гнойник… и разлился яд.

— Ой, какие мы умные задним умом!

— Марью Павловну хватил удар?

— Она смогла дотащиться до кровати и упала головой к фреске — паралич, силилась что-то сказать, но не могла, не могла и шевельнуться.

— Как же ты не насладилась ее концом, а бросилась за доктором?

— Он должен был прийти к трем, как всегда (потому я и болиголов заранее хотела подложить), перехватила его уже по дороге. Она была еще жива, я сразу засекла фреску, подбежала поправить подушку, загородить… подняла с пола маникюрные ножницы. Но доктор занимался только умирающей, ни на что не обращал внимания… да хоть бы и обратил… Разве это улика — если только против себя самой. Потом он ушел, Всеволода известил о похоронах. Мы остались наедине. Я пошла наверх, «Погребенные» притягивали меня неодолимо, как будто оживали. Ты не замечал?

— Надо бы этот фантом уничтожить.

— Сквозь стены проступит! — сказала она с торжеством. — Если только дворянский дом снести до основания…

Я вспомнил поэму брата, и представилось, как твари больной фантазии бродят по обломкам «отчизны»…

— Граф Калиостро был в восторге от символа новой веры, и я…

— Теперь ты надеешься синьора обольстить? Тонкий ход.

— Перестань!.