— Отец ты не поставил меня в известность относительно своих планов, и я действовал на свое усмотрение. Я достиг договоренностей с эмиром Алеппо. Он уже был готов вновь присягнуть тебе, но…

— Но ему помешала смерть. Не так ли?

— Да.

— И гибель его твоего войска.

— Да. — вновь кивнул Селим.

— И теперь у меня на востоке дыра. И Тахмасп может отрезать снабжение моих крепостей в Междуречье. А после их капитуляции, развернуть боевые действия западнее.

— Легион Андреаса не выглядел опасным.

— Да что ты говоришь? — прошипел Сулейман. — Мне он показался опасным. Всем, кто его видел — тоже. А тебе нет. Как же так?

— У него было мало людей.

— И что?

— Всем известно, что численное превосходство на поле боя — основа победы.

— А тебя не смутило, что он двумя сотнями бойцов взял мою столицу?

— Это выглядело случайностью. Чередой отвратительных неудач и бед, которыми он воспользовался.

— Да ты что!

— Отец, я не мог не попытаться его разбить. Мои командиры мне это не простили бы.

— Ты ведь вступил с ним в бой авангардом. И что — ничего не понял?

— Это выглядело случайностью. На войне они случаются. Просто испугались. Побежали. Акынджи — плохие воины. Их поведение непредсказуемое.

— Тот факт, что этот Палеолог сумел разгромить Давлет-хана в полевом сражении и взять почти без потерь Азак по-твоему тоже случайность?

— Да. У Азака Всевышний мог и не ответить на их молитву. А у Гоголя была сущая глупость. Давлет-хан явно не привык воевать. Разбойник, предводитель разбойников. Там нужно было просто обойти укрепившихся урусов и ударить по ним с тыла. А он пытался атаковать в лоб.

— Задним умом все крепки.

— Да отец, — тихо ответил Селим.

— Может быть ты знаешь, как выиграть свое проигранное сражение?

— Нет отец, — хмуро ответил Селим.

— Что же так? Как выиграть чужие проигранные битвы ты знаешь, а почему со своим не разобрался? Время подумать у тебя было.

— Я до сих пор не понимаю, из-за чего он выиграл.

— А ты что — не видел?

— Я был далеко. И…

— Что и?

— Мне показалось, что меня обманули и у него много орудий. Очень много. Он оседлал холм и стрелял из них оттуда. Картечью.

— Много? И сколько же? — усмехнулся Сулейман.

— Многие десятки орудий. Сотня, может быть даже больше.

— Михримах была в его лагере. И она видела своими глазами точное количество его орудий — шесть тюфяков и два кулеврины.

— Это невозможно!

— Думаешь, она меня обманывает?

— Эта шлюха? Она уже давно всех нас водит за нос! — процедил Селим. — Мне донесли, что она ведет переговоры много с кем и тебе отец стоило бы присмотреться к ней, потому что…

— ЧТО?! — рявкнул Сулейман, вскакивая. — Ты указываешь мне?

— Твоя дочь плетет заговоры против тебя!

— Да что ты говоришь!

— Она изменила своему мужу с этим гяуром! И прижила в грехе ребенка! Только за одно это ее нужно казнить! Она изменила твоему вернейшему слуге! Человеку, что отдал жизнь за тебя!

Сулейман промолчал, холодно глядя на сына.

— Она изменила тебе отец! Тварь! Шлюха! Из-за нее теперь все вокруг смеются над нами.