– Мур. Анна Мур. Миссис Нумминен, простите.

– Да?

– Вообще то я не подруга Аннели.

– Нет? – Жестко, без удивления.

– Боюсь, я была не вполне откровенна с вами. Я из Британской Налоговой службы.

На том конце линии миссис Нумминен молчит. Анна говорит в пустоту:

– Я не юрист. Я не имею к ним отношения. Вам ничего не нужно читать или подписывать. Я здесь только от имени Налоговой…

– Вы здесь? На острове?

– Мне просто нужно поговорить с Аннели. – Неуклюже: – Это важно для Налоговой, чтобы я…

– Из за чего такого важного вас принесло аж на Дофин?

– Из за ее мужа.

Вздох. Он напоминает ей Теренса. У вас своя работа, у меня своя.

– Опять он. Но моя дочь не замужем. Она теперь с нами. И этот… человек, которого вы ищете, его здесь нет.

Снова болит голова. Анна жмурится. Нужно было подготовиться. Хороший инспектор всегда подготовлен. Она говорит снова, и снова извиняется, но женщина повторяет уверенно и спокойно:

– Его здесь нет. Я могу что нибудь еще для вас сделать?

– Вы не знаете, он жив?

– Не знаю.

– Я должна его найти.

– Удачи. – Мать Аннели смеется. Затем осторожная пауза – видимо, размышляет.

– Скажите мне правду. Моя дочь знает вас?

– Да, знает.

– Тогда ждите.

На линии молчание. Оттуда, где стоит Анна, Одюбон стрит отлично просматривается. Издевательски колониальный стиль, беспорядок домов, вагонка, изредка сваи спрятались за пальмами и магнолиями. Песок струится по асфальту. В дальнем конце улицы белеет клякса пляжа. За ним в море – нефтяные вышки, хлипкие и высокие, отдаленное эхо домов, что им предшествуют.

– Алло.

– Аннели. – Она повернулась к телефону. Голос напряженный и недовольный, злой и напуганный. Все, что она себе представляла, и даже хуже.

– Чего вы хотите?

– Я…

– Подождите. Вы где?

Она глядит сквозь волнистые полосы плексигласа. Рядом с домом старик чинит ялик. Под крышей мотеля горбится на ветру птица, большая, как ребенок.

– Я здесь.

– Здесь? Что вы делаете здесь?

– Я приехала поговорить с вами. У меня…

– Как вы меня нашли?

– Меня послала Налоговая.

– Найти меня? – Она повышает голос.

– Аннели…

– Почему вы никак не оставите меня в покое? – Потому и поэтому, думает она. Потому что кое что произошло между мной и твоим мужем, который тебе не муж, и оно еще не закончилось. Потому что ты так и не сказала мне всей правды. Потому что я еще инспектор Налоговой службы, а Налоговая всегда получает то, что хочет.

– Аннели, послушайте меня. Хорошо? Никто не знает, что вы здесь.

– Что? Нет.

– Юристы не знают. Правительство не знает. Даже Налоговая пока не знает. Никто, кроме меня.

– Что это значит?

Анна долго молчит. Микроавтобус проезжает по дороге в обратную сторону. Притормаживает, минуя Анну, потом газует. Будто испугался.

– Встретитесь со мной? – наконец спрашивает она, и где то на улице, на краю залива Аннели тихо отвечает, – ладно, она готова, она встретится с ней.

– Проходите, – говорит мать Аннели и отступает в дом. Он холодный, и темный, и ароматный – пахнет свежей краской, морской солью и горячим хлебом; играет музыка, но Анна не помнит, чтобы слышала ее по радио. В углу маленькой комнаты у стены – гарпун и удочка, рядом на полу – маска и гарпунное ружье. У очага в предвкушении вечера грудой сложен плавник. Дом из тех, что никогда не меняются, если их покидаешь.