И ночи тоже принадлежат ей. Поначалу ее друзья настойчивы, встревожены, не отмахнешься. Но их вопросы одинаковы, и ответов у нее нет. Она встречает Рождество с Мартой, вдвоем, Ева звонит, накачав бодрость джином, в компании своего грузчика.

Вещи Анны прибывают из Налоговой только в январе. Она расписывается за посылку – надпись Личные Вещи,  будто отчеты о ее жизни чрезмерно раздуты, – и несет коробку в кухню, сгоняет Бирму. Внутри записка от Гоутера – он извиняется «за чай» и за то, что больше послать нечего. Вещей на удивление мало. Интересно, думает она, как там ее кабинет, кто теперь на ее месте.

Три кружки. Стопка книжек. Пачка бумаг, на которые Гоутер, очевидно, и вылил чай, бумаги влажные, упакованы второпях. Лазерный диск в треснутой коробке – файлы, подлежащие рассекречиванию. И запечатанная пачка сигарет.

Теперь у нее больше нет компьютера, диск не посмотришь. Она откладывает его, смутно планируя превратить в подставку для чашки. Книги расставляет по полкам в кабинете. Кружки – самые скверные, годные только для офиса, – возвращает в коробку, туда же кидает сломанный садовый стул: попозже отнесет все это барахло на свалку. С бумагами и сигаретами отправляется в кабинет, садится в единственное кресло, развязывает перепачканную Гоутером кипу.

Она листает страницы, точно фотоальбом. Это приятнее, чем она ожидала. Письмо от эксцентричного клиента, еще тогда старика, и теперь, наверное, уже умершего. Другое – единственное – послание с благодарностями. Ее заметки, обрывочная стенография, сама теперь не расшифрует. Карточка от Лоренсова букета. Давай встретимся. Я скучаю по тебе.

Снаружи еще светло. Играет музыка, старая, вытертая запись, ее собственная пластинка, не отцова. Шершавый хриплый голос Тома Уэйтса. Открытая бутылка вина на столе.

Дети уходят играть на ночь глядя

Черт знает кто распевает хоралы

Плоти от плоти для счастья мало

Что полюбил, то твоим стало

Ничего не стерли. Бумаги, похоже, не редактировали. Она была бы осторожнее, если б сама их отправляла. Но вообще то она не выкидывает бумаг, как другие, да и Налоговой от этих каракулей мало проку. Даже ей от них проку мало. И все же она читает, послушно, будто они достались ей в наследство.

Она почти добирается до конца, когда натыкается на третье письмо. Нераспечатанное, ужасно заляпанное, полинявшее, словно карта древних сокровищ. Отправлено несколько недель назад, обратный адрес затерт. Почерк незнакомый. Не Джона. Американская марка.

Она подается вперед. Пальцы, руки трясутся.

Дорогая Анна,

Как вы? Я – хорошо. Тут сейчас холодно, но, говорят, дальше будет лучше. Остров полон птиц, недолетевших, перелетевших. Натан их приручает одну за другой. Он бы их всех притащил в дом, если б я разрешила.

Прошла уже, наверное, пара месяцев с тех пор, как вы были здесь. Вы сказали, что, если я поговорю с вами, вы никому не скажете. Хотя на самом деле вы ничего такого не говорили, да? И я все равно вам не поверила. Но никто не пришел, и я вот думаю, не ошиблась ли. Поэтому решила написать.

Я сурово с вами обошлась. Наверное, мне казалось, что я имею право на крошечную месть. Интересно, вы понимаете? Вы словно представляли всех, кто обвинял нас в том, что случилось, всех этих стервятников, которые на нас налетели. Скачут, крыльями хлопают. Но я помню – вы сказали мне, что никого не представляете. И я сказала то, чего вы не заслужили. Простите.

И, тем не менее, я рискую, пишу вам. Может, вы передумали. Может, в итоге вы им все расскажете. Но я хочу вам помочь. В любом случае, все закончилось, а вы так упорно меня искали. Вы очень храбрая, раз приехали ко мне.

Второй инспектор был старик. Он приходил трижды, но я его видела только два раза.