Она не отвечает. Мы могли бы заняться любовью, думает она. Если я поцелую его еще раз, он займется со мной любовью. Никто нас тут не увидит. Мы будем вместе, и я никогда не оставлю его снова.

Он гладит ее лицо, шею, и она не открывает глаз, блаженствует. На это она и надеялась, вот зачем она здесь, ну конечно. Не узнавать – не в том смысле, в котором узнаёт Налоговая. Просто касаться его, чувствовать, какие мягкие у него руки.

Только самая хлипкая часть ее – инспектор – твердит, что есть еще вопросы, на которые нет ответов. Голос Аннели приходит ниоткуда, непрошеный и нежеланный, повторяет слова, которых Аннели никогда не произносила вслух:

Я хочу сказать вам про моего мужа одну вещь. Я вечно не понимала, когда можно ему верить.

Она открывает глаза, и он смотрит на нее, лицо так близко, она чувствует запах соли на его коже.

– Расскажи про Лоренса, – говорит она, и он комически морщится.

– Ты уже сама все знаешь.

– Но ты всегда так говоришь.

– Но я говорю так, потому что это всегда правда. Что нового я могу тебе сказать?

– Если я это уже знаю, можешь повторить, – ровно говорит она. Однако он вздыхает и выпрямляется, отодвигается.

– Ладно, покончим с этим. Лоренс кое что предложил. Я думал, мне это нужно. Это был бизнес, мы занимались бизнесом, вот и все. У меня никогда не было времени для бизнеса. Ты сама знаешь.

Снова повисло молчание. Не столь уютное на этот раз, и она отворачивается, смотрит на Атлантику. Солнечный блеск яростно скачет по волнам.

– Эй.

– Эй. – Беспечно. – Так ты пытался меня остановить, – прибавляет она, и на сей раз он не заготовил улыбку. – Так?

– Я не понимаю, о чем ты…

– Все ты понимаешь, – упрекает она. Словно это еще игра, хотя она знает, что нет. Не может отогнать его улыбкой, этот диалог. Дрожь предчувствия, почти страха. Этого я не ожидала, думает она, а потом: но и он этого не ожидал. Такой беседы на краю земли.

– Скажи мне.

– Что тебе сказать, любовь моя?

– Ты использовал Лоренса, чтобы добраться до меня? Заставить меня закрыть дело?

Он жмурится. Терпеливо открывает глаза.

– Ладно. Хорошо. Мне выпал шанс, и я им воспользовался. Послушай, Анна…

– Значит, он приходил к тебе?

– Что?

– Чья была идея? Я знаю, он всегда хотел денег. Он пришел к тебе или ты к нему?

– Какая разница?

– Есть разница, ясно? Он?

Лишь когда он смеется – улыбка разочарования или гнева, – она понимает, что он не скажет. Не может. Не в силах сказать ей всю правду.

– Анна, зачем нам все это пережевывать? Мы же теперь здесь? Мы не можем просто об этом забыть?

– Нет, вряд ли можем.

– Что?

Лишь потрясение в его голосе заставляет ее понять, что она сказала. Она не повторяет. Сердце внутри неровно грохочет. Не больно, не совсем, но нездорово, будто многомесячное курение вот вот ее нагонит. Секунду она размышляет, не свалится ли в обморок.

– Анна. Анна.

– Что?

– Это из за Аннели? – спрашивает он. Ей приходится засмеяться.

– Нет.

– Из за Натана?

– Нет. Я не знаю.

– Я знаю, ты о нем беспокоишься. – Он опирается на камень. – И о Мюриет, даже о маленькой Мюриет. Ты хороший человек, Анна. Слишком хороший для меня.

Его голос плывет. Слишком рано,  вот вот скажет он. Слишком поздно.  Некоторое время оба молчат. Она чувствует его, знает, что он на нее смотрит, но не оборачивается. Глядит на чаек, далеко в море, их еле видно. Белые лохмотья жизни.