– Но я не понимаю, что вы…

– Конечно, понимаете. Смотрите. – И резко, – жадно,  успела подумать она, – он бросает палочки, берет салфетку, вертит в руках, хватает Анну за руку, кладет салфетку на ладонь, будто фокусник на манеже – Мистерия Отрезанных Конечностей – тянется за ручкой, разглаживает накрахмаленную салфетку, словно рука – письменный стол.

– Что вы делаете?

– Показываю. Была такая детская игра, когда я был маленький. И вы тоже. Дом, который нужно нарисовать, не отрывая руки от бумаги… …и ни разу не провести линию дважды. Помните, Анна?

– Да. – Он держит ее запястье. Ручка чертит по коже сквозь ткань, щекотно, почти больно. Всего второй раз они касаются друг друга. Она не отдергивает руку.

– Первый раз трудно. Начав рисовать, можно свернуть не в ту сторону. Но все зависит от того, как начинать. Едва доходишь до этого места… …уже невозможно ошибиться.

Он отпускает ее руку. Секунду будто ждет, будто надеется, что Анна заговорит. Она молчит, и он сминает испорченную салфетку, бросает на поднос. Жестом посетителя в дорогом ресторане. Он больше не улыбается.

– Есть точка, после которой нет дороги назад. Это порог богатства.

– Как просто у вас получается.

– Неизбежно. Не просто. Я этого не говорил.

– Точка, откуда нет возврата. Это цитата?

– Кафка. – Но он качает головой, словно что то тревожит его. Словно, думает Анна, вместо доказательств откопал сомнения, и лучше бы им было оставаться погребенными. – Его успех не интересовал. Когда ему не удавалось провалиться в писательстве, он писал о провале. Ему бы здесь понравилось.

– Здесь? Почему?

– Не здесь.  – Он улыбается, морщинки бегут веером от уголков глаз. Анне он кажется старше. То есть больше не кажется моложе нее или человеком без возраста. С каждой встречей в нем все меньше волшебства. – Я имел в виду здесь и сейчас. Люди теперь ценят неудачи. Они считают провал геройством, и больше не хотят достичь успеха. Они считают стремление к успеху жалким, печальным и неизлечимым психологическим состоянием, ментальным расстройством, не позволяющим принимать вещи такими, каковы они есть и должны быть. Социальной болезнью. Быть успешным – значит признать трещину в собственной душе.

– И вы?..

– Что я? С трещиной?

– Нет. – Она смеется, наконец, легко, будто они старые друзья. – Вы неудовлетворены?

– Нет. – Он качает головой. – Так нельзя сказать. Я очень дорожу своей жизнью. Так много вопросов, Анна, а я вас никогда ни о чем не спрашиваю. По моему, это нечестно.

Она сомневается всего секунду.

– Тогда спросите.

Он складывает руки на груди, откидывается назад, пародируя ее, оглядывая, точно фотограф.

– Вы замужем?

– Нет!

– Простите, слишком вопросительный вопрос? Подсластить?

Она думает.

– Нет.

– Хорошо. Почему вы не замужем?

– А почему вы женаты?

– Вопрос на вопрос. А семья?

– Что семья?

– Какие они?

– Разные. Мы не слишком близки. С сестрой видимся. А вы?

– А я ни разу.

– Я имею в виду вашу семью.

– Я понял, что вы имеете в виду. Здесь я задаю вопросы. У вас есть друзья?

– Да, у меня есть друзья.

– Расскажите о них, – говорит он и расплетает руки. Его тон меняется, что то появляется, тень серьезности, и она отвечает быстро, без радости, догадываясь, что последует дальше: досмотр любовников.

– Вы знаете, это неправда, – то, что вы никогда не спрашивали меня раньше.