– Я могла бы помочь, – прибавляет она тупо, и Лоу тихонько смеется, рокочуще, по кошачьи, почти как лев.

Когда он отвечает, голос у него тихий, насмешливый, зарождается мысль:

– Вы мой враг?

– Что?

– Грета мне так сказала. И Теренс.

– Теренс? Я думала…

– Вы мой враг, Анна, как вы думаете?

– Нет.

– Вы уверены?

Она медлит всего секунду. Пауза вышла отчетливая и точная, как интервал в музыке. Он выпрямляется, отодвигается от нее.

– И я не уверен.

– Я могу помочь, – повторяет она, громче, чем ей хотелось, и Лоу почти прищелкивает языком, разочарованно, будто отмахиваясь.

– Нет. Вы можете только задавать свои вопросы. А я могу на них отвечать. Вот и все.

– Хорошо, – говорит она, и умолкает: горло перехватило. Так внезапно, неожиданно и обидно, что ее мутит. Он встает, распрямляется, на затекших ногах подходит к стеклянной стене. Смотрит на кедры, на ярусы зеленых ветвей.

– А вы же не верите в бога, правда, Анна? – И опять она не понимает, издевается он или просто так спрашивает. И опять изнутри поднимается боль, и вместе с ней противоядием растет гнев.

– А вы что же, верите? – Он не оборачивается.

– Все лучшие математики верят в бога.

– Почему вы не можете просто отвечать на мои вопросы?

– Потому что они не просто ваши. Вам за них платят.

– Ясно. Ладно. Мистер Лоу, для чего вы положили четыре миллиона на счет вашего одиннадцатилетнего сына?

– Задайте другой вопрос.

– С удовольствием. Над чем вы работали ночью?

Он фыркает.

– Не так просто объяснить…

– Как думаете, легче будет объяснить суду?

Его руки безвольно повисают вдоль тела, теперь он стоит недвижно, и за спиной у него стекло, а за стеклом деревья.

– Я работал над общей проблемой криптографии. Теоретический вопрос.

– За прошедшие тринадцать лет вы скрывали какие нибудь персональные доходы или избегали платить британские налоги с персональных доходов, кроме того, что хранится в депозитарии в Татарском проливе на имя вашего сына, Натана Лоу?

Он медлит только мгновение.

– Нет.

– Нет. – Она печатает ответ, легкий перестук клавиш в полупустой комнате. – Вы уверены?

– Я не обязан давать Налоговой службе заверения. Только мои налоги.

Она перестает печатать. Смотрит на него, пока он не оборачивается.

– Тогда дайте мне.

– Я уверен. Больше никаких сокрытых счетов нет.

Она чувствует, как гнев мгновенно исчезает. Ей даже кажется, что она съежилась.

– Лоренс был уверен, что могут быть другие, – тупо говорит она.

– Значит, Лоренс ошибался. Мне нет нужды прятать мои деньги от кого бы то ни было.

– Но вы спрятали.

– Однажды, – тихо говорит он. И в тишине Анна совершенно отчетливо слышит, что если б он решал один, никогда бы не стал ничего скрывать; это был не только его выбор.

– Думаете, я лжец?

– Нет.

– Люди так считают.

– Люди вряд ли ненавидят вас.

– Я этого не говорю. Я говорю, что они смотрят на меня и на себя, на вещи, что достаются им так тяжело. И думают, как это, возможно, честно жить настолько иной жизнью. – Он замолкает, словно давая ей время возразить. Она молчит, и он продолжает, резче: – Они ищут способ, который позволит так жить любому. Везение, уловка. Они ищут обман. Возможно, вы тоже.

– Не все хотят быть вами.

– Не все. Вы не хотите, да? – Он возвращается к ней, садится рядом.