– Ладно. Я просто удивляюсь.

– Удивляешься? Ревнуешь, скорее.

– Удивляюсь. И мне это подозрительно. Прошу прощения, если я груб, как дуб.

– Герр Каунт, я пытаюсь доесть свой завтрак.

– Нет, мистер Германубис, вы пытаетесь съесть мой завтрак, как обычно. Так он хочет? Анна.

– Нет.

– Хочет?

– Я не знаю.

– Да точно, не сомневайся.

– Вряд ли он хочет видеть меня ради этого.

– Тогда почему? – заинтересованно спрашивает Салливан, голос невесомый, как крупинки снега, что падает вокруг них.

– Я думаю, – наконец говорит Анна, – ему нужен свидетель.

Она идет с подарками. Белое Рождество, впервые за несколько десятилетий, небесная высь исчеркана снежинками. Лондон полон зевак и рассеянных водителей, задравших головы вверх.

Она паркуется на улочке возле Белгрэйв сквер и сидит в машине, пока не затихает гудение мотора. Все утро она вспоминает первые дни зимы, самое начало, перед встречей с Джоном Лоу. Воспоминания терзают ее. Заиндевелая машина. Поезд между станциями. Будто она может вспомнить все, что видела, что говорила и думала, но не то, что знала. Она еще не там. Она еще не знает, что знает.

Мартин дом ничуть не изменился. Дом старый. Каменный фасад цвета древнего ископаемого. Венок на двери, о каком Марта мечтала ребенком и смогла купить теперь, когда выросла: великолепный спасательный круг из остролиста с экстравагантными шишками и необычными пучками бутонов, острых, благоухающих цветков. Колючие лепестки оставляют бисерины крови на руке Анны, когда она тянется к звонку. Она еще сосет палец, когда дверь открывается.

– Вот она! – говорит Ева, с упреком, торжествующе, будто Анна – автобус, которого долго не было, а потом приехали сразу два. – Самый красивый налоговый инспектор в мире. И светски опоздавший, как всегда.

– Не обращай на нее внимания, – говорит Марта, – Она пьет аж с обеда. Что у тебя с рукой?

– Ничего. Меня укусил твой сторожевой венок.

– Плохой венок. Покажи ка. Ничего, выживешь. Ты еще готовишь? Я тебя одолжу. Мать пока нальет тебе выпить, нальешь, правда, мама? Что ты будешь?

– То же, что вы, – говорит Анна, и в сравнении с голосами сестры и матери ее собственный голос тихий, далекий. Обе разодеты в пух и прах, все смеются, отражая друг друга и Анну, и в их глазах она видит собственное отражение. Не себя – не такой, какой представляет себя, по крайней мере, но такой, какой они ее знают. Сестра и дочь. Словно три человека в одном, успевает подумать она, а потом Ева уходит в дом, а Марта берет Анну за руку и ведет внутрь.

В столовой музыка, мужской смех. В кухне – настоящая парилка. Щеки Анны еще горят морозом улицы. Воздух приобрел такой аромат, будто рассыпался на мельчайшие молекулы, и они пахнут белым вином, белой рыбой, сладкими пряностями. Сестра идет к столу разбирать кучу овощей. На плите стоит ромбовидная латунная сковородка, широкая, как мусорный ящик. Крышка подрагивает.

– Это палтус, – говорит Марта, – целиком. Я подумала – к черту все, нам нужно что нибудь особенное. Надеюсь, ты голодная.

– Можно посмотреть? – И она уже тянется к крышке.

– Пока нет, не трогай! Он должен дойти. Просто монстр. Здоровенный, плоский и уродливый. Рыба тряпка.

– Лохнесская жертва аварии?

– Точно. Я с ним целый день провозилась. Ты хорошеешь. Вот, сделай что нибудь с салатом. Убери его от меня подальше. Ты всегда лучше готовила.

– Ты явно преувеличиваешь. – Анна берет у Марты нож, режет салат. Водяной пар висит над столом, запахи тут сильнее. Она закрывает глаза на секунду, приподняв нож, приятно ошеломленная жарой и ароматами.