– Я нашла рецепт у Джорджа Салы , ему сто двадцать четыре года, правда, восхитительно? Он готовил рыбу в каперсах. Их теперь запретили есть. Говорят, бедные каперсы в естественных условиях вымирают. Судя по всему, их будут клонировать, как слонов и политиков. Мама их привезла. Не слонов. Спрятала их в косметичке. Теперь жалуется, что у нее весь парфюм пропах уксусом. А ты как? Я пропустила нашу пятницу. Давно мы не встречались, правда? Почему так?

– Я не помню, – говорит она, и в этот момент – позади Джон Лоу, впереди ужин, – правда не помнит, или ей все равно. Она крошит лимонную цедру, давит сок в пиалу с маслом, снимает шелуху с чеснока. – Прости.

– Я тебя не виню. – Марта двумя руками поднимает крышку. Опасливо заглядывает внутрь. – Мама сказала, ты была занята.

– Она имела в виду, что я ее игнорирую.

– Знаю, – говорит Марта, и добавляет: – А что с Джоном Лоу, кстати?

– Я с ним закончила.

– Уже?

– Думаю, да.

– Ты быстро работаешь. Как стыдно, а я думала, ты его станешь месяцами безжалостно поджаривать. Отбивной Криптограф, слабо прожаренный, на углях, а ля Налоговая.

– Я такими вещами не занимаюсь, – говорит она. – Это не моя работа. – Ей странно слышать злость в голосе Марты. Она не злая женщина, хотя временами удивляет.

Анна режет белые дольки чеснока, разминает ладонью в кашицу, едкая влага оседает на коже.

Берет нож.

– И миллиардеров я на завтрак не ем.

– Не знаю, может, и стоило бы, – говорит Марта, небрежно отворачиваясь от плиты, вытирая руки полотенцем. – Знаешь, со мной работают типы вроде него. Мистер и миссис Судьи. Из тех людей, которые думают, что «Фортнум и Мэйсон» – это круглосуточный магазин. Порой я думаю, что хотела бы так жить.

– Почему?

– А почему нет? Ты бы не хотела?

– Вообще то нет.

– Значит, мы разные. Я не жадная, я просто думаю – фантазирую – насколько легче можно жить. Никогда не думать о деньгах. Разве не прекрасно?

– Вовсе нет, – говорит Анна. – Он совсем не такой. – Если бы она слышала себя, заметила бы, что говорит слишком пылко, и Марта вдруг порывисто наклоняется к сестре, касается ее лица, мрачновато улыбается и заправляет тяжелый локон Анне за ухо.

Из столовой снова слышен мужской голос, чего то требует. Незнакомый акцент, рассеянно отмечает Анна; американец с западного побережья, не похоже на флегматичную манеру штата Мэн, как у мужа Марты Г Эндрю, и не успевает Марта опустить руку, как Анна понимает: что то не так. Кого то не хватает, зияющая пустота, надо было заметить раньше. Как дыра, что будет отбрасывать тень в тумане.

– Кто там?

– А это  – последнее мамино приобретение. Ей до смерти хотелось, чтобы ты его увидела. Его зовут Макс, он грузчик. Рассказывает такие вещи о чемоданах, ты ни за что не поверишь. Наверное, тебе придется с ним разговаривать. Прости. – Она стоит у плиты, руки все движутся, движутся. – Маловато места для социальных маневров, нас всего четверо.

– Четверо?

– Я так и знала, – говорит Ева из дверей. Интересно, сколько она уже там стоит, не совсем еще расплескав «Морской Бриз», глядя на дочерей сухо и критично. – Правда, я надеялась, что ты догадаешься. Целыми днями изучаешь посторонних, я думала, ты понимаешь свою сестру. Но, как видно, нет. И я ведь пыталась, предупреждала, но до тебя было не добраться. Глупая девчонка.

Анна кладет нож. Вспоминает ярлыки на компьютере, в порядке поступления, – непрочитанные послания. Свой побег от собственной жизни, что неминуемо отменил жизни других.