– И что ты предлагаешь?

– Я ничего не предлагаю. Я говорю тебе, что единственный раз в жизни твоя сестра нуждается в помощи, а у тебя есть возможность ей помочь. Нам повезло, что ты знаешь этого человека. Я думаю, мы должны использовать это на всю катушку. Ради всего святого, Анна, тебе нужно его только попросить. Разве это преступление?

– Да, – говорит она, спокойно, не вполне спокойно. – Я могу потерять работу.

– Но ты ее не потеряешь.

– Правда? Марта знает, что ты со мной говоришь?

– Конечно, нет.

– Она бы не стала об этом просить.

– Но она и не просит.

Анна прикрыла глаза.

– А что банки?

– Марта уже должна им денег. Вряд ли можно занять еще…

– Тогда как я могу просить об этом клиента?

– Это легко. Ты просто улыбнешься, как хорошая девочка. – И Ева вздыхает, как вздыхала Марта. – Но я знаю, ты не станешь. Ты слишком гордая, прямо как твой отец. Так. Вот что я попрошу тебя сделать. Передашь этому твоему человеку письмо.

– Письмо?

– Да, письмо, знаешь? Письмо, на бумаге, сделанной из дерева, в конверте, написанное чернилами. Ему понравится.

Она открывает глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Люди говорят. Я слышала.

– Я не могу, – говорит Анна, но уже сомневается, кто прав, она или мать. Возражения состарились и прокисли у нее губах, будто речь оставила послевкусие, осадок вины, накипь гнева.

– Можешь ничего не отвечать. Я его тебе пришлю. Тебе не нужно даже читать. Тебе не придется его просить, не придется говорить ни единого слова. Тебе нужно, – Ева говорит все медленнее и размереннее, – просто отдать ему письмо.

Она закончила, думает Анна. Сказала свое слово. И пока она это думает, мать говорит: Спокойной ночи,  и не успевает Анна ответить, как связь прерывается. Вокруг ничего не осталось, кроме быстротечного очарования пустой дороги, и ночи, темной, как асфальт. Машина стоит открытая и ждет ее, радио что то шепчет.

Два письма. Одно от Джона, но не от него, написанное не его рукой. Другое для Джона, не от Анны, но отдаст его она. Не вполне переписка, коммуникация, из третьих рук, для третьих лиц. И вот так же то, что между ними происходит – не понять что. Не расследование, не роман, не дружба, но что то есть. Вы мой враг, Анна, вы как думаете?

Конверт, надписанный рукой ее матери – Мистеру Лоу  – тонкий, старомодный, – она оставляет его на полу у двери, рядом с пальто, обувью и обломками зеленых и бесцветных бутылок, она собирает их, и раз в неделю относит на свалку. Она не смотрит на письмо, будто его нужно унести из дома или выбросить. И, может, так и случится, она не знает. Она ничего не решила, ей не хочется делать выбор. Она не может отдать его и не может не отдать. Не хочет знать, что с ним сделает.

Ей всегда нравились дни между Рождеством и Новым годом, завершение и предвкушение. Ночи наступают рано, светает поздно, но в этом году погода стоит ясная, в полдень морозно и прозрачно. Заняться нечем, и потому она гуляет, встречается с друзьями и покупает еду, импульсивно, в таких магазинах, куда никогда не заходит снова, простые вещи, не только для еды, но и чтобы смотреть на них. Ваза с кроваво красными апельсинами. Белые яйца, похожие на цветы.

Накануне Нового года она сидит на кухне и читает Мартин подарок. Желанно ущербное великолепие Элиота. Стихи нравятся ей меньше, чем раньше, отвращение к человечеству слишком напоминает Налоговую, но она все равно читает, и голос ее сестры следует за ней сквозь страницы. Ты же еще читаешь, так ведь?  И ее голос. Да, да.

Когда Чужестранец спросит: «Зачем вы живете городом? Вы прижались друг к другу из чувства любви друг к другу?» Что вы ответите? «Вместе живем мы, чтобы зарабатывать друг на друге»?

О усталость людей…

Освоить океаны и горные кряжи,

Поделить звезды на избранные и обычные,

Создать совершенный кухонный холодильник .