– Разве?

– В тот раз вы спрашивали, нравится ли мне моя работа, и я сказала да.

– Действительно.

– И вы спрашивали меня, все ли имеет цену.

– И что, имеет?

– Мне показалось, вы так думаете.

Анна прекрасно помнит эту манеру: скорость, смех об руку с гневом. Как будто ритм, последовательность эмоций важнее слов, как в стихах, в музыке. Но сегодня напряжения меньше, разговор теплее. Ей кажется, они знакомы тысячу лет, или, наоборот, случайные попутчики, знают, что больше никогда не встретятся, могут говорить все и ничего.

– Я так думал? – переспрашивает Джон. – Иногда я так думаю. – Он смотрит на дальнюю стеклянную стену, где зимний свет под деревьями уже смягчается до сумерек, как тогда, в «СофтМарк», вспоминает Анна, там, где деньги делаются без вмешательства человека. Когда Лоу снова говорит, голос его тоже тусклеет: – Думаю, я надеялся, что вы меня разубедите.

– Хорошо. – Она закрывает ноутбук. Кладет руки на крышку. – Если хотите. Я думаю, вы ошибаетесь, я не согласна с вами.

Он улыбается – возможно, ради нее.

– Почему?

– Потому что покупка старого дерева у какого нибудь старика в Японии еще не означает, что можно купить все.

– Некоторые деньги еще тоньше моих…

– Я знаю, о чем вы, Джон. Я знаю, когда мы говорим о деньгах, а когда нет. Не нужно снисходить до меня.

– Разве я снисхожу? – Он наклоняет голову, в тень. Анна еле различает удивление. – По моему, с вами это не нужно.

– Мне кажется, мы говорим о справедливости. Вы говорите, за все нужно платить. Как часто это случается? Вы часто видели тех, кто получил то, чего достоин? То, о чем вы говорите, бывает только в сказках. Люди, как могут, избегают платить, и могут избежать этого почти всегда. Неважно, о деньгах речь или о чем то другом. Если их никто не видит, никто не может их остановить.

– Вы можете.

– Но я не собираюсь перевоспитывать их. А Господь Бог – не налоговый инспектор.

Он вновь смеется, продираясь сквозь разговор, будто ради этого здесь находится.

– Не все с вами согласятся. Так вы не верите в кару господню? Во всю эту двойную небесную бухгалтерию? В поэтическую справедливость?

– Нет. Кто познает ее, поэты?

На этот раз он не смеется.

– Люди могли бы познать ее на себе.

– Зачем? – Анна качает головой. – Нет. Вот что вижу я: люди почти никогда не платят. Не все имеет цену, потому что не за все платят. Кто вообще захочет все менять? Только злейшему врагу пожелаешь поэтической справедливости. И чего ожидать, желая ее?

– Как просто у вас получается.

– Так и есть. Вот что я думаю. Если вы об этом спрашивали.

Она замолкает. Теперь ее очередь ждать. Джон Лоу садится на корточки, опускает голову. Лишь когда становится понятно, что он не собирается отвечать, она склоняется к нему.

– Вы об этом?

– Пожалуй, – тускло. Никто не слышит, кроме них двоих.

– Джон. – Она опускает голову все ниже, пока они не соприкасаются лбами. В полнейшей тишине она чувствует, как бьется жилка у него под кожей. Слышит металлический гул аэроплана. – Что такое?

– Ничего.

– Что вы такого сделали?

– Ничего. Недостаточно.

– Это из за того иска?

Он недоуменно поднимает глаза:

– Иска?

– В Японии. Код в человеческих телах…

– Анна, – говорит он. – Бросьте. – Осаживает ее, улыбаясь так, будто впервые видит: и она замирает, уже понимая, что ошиблась, что Карловы россказни не стоят ломаного гроша, вульгарные байки, и она дура, что хоть на секунду поверила.