Вернувшись в гостиницу, я переоделся в спортивный костюм и отправился к Лазареву.

— Василий Владимирович, — начал я с порога, — докладываю вам как руководителю оперативно-следственной бригады МВД СССР. Сегодня, около четырнадцати часов дня в результате ДТП трагически погиб сотрудник нашей бригады Агафонов Владимир. Трое других сотрудников находятся в районной больнице скорой помощи. По словам врачей, состояние у них тяжелое, но стабильное, и это дает нам основания рассчитывать на их скорое выздоровление.

Я смотрел на Лазарева и старался понять, что чувствует человек, услышав такое. Но Лазарев был абсолютно спокоен. На лице ни один мускул не дернулся. Мне показалось, что он вообще не понимает произошедшего.

Лазарев сидел на кровати и молчал, словно и не видит меня.

Наконец, он поднял глаза и зарычал:

— Ты это к чему, Абрамов? Хочешь сказать, я послал туда, как его, этого паренька, и он из-за меня разбился? Не-е-ет! Я его никуда не посылал. Мои руки чисты! Я чист!

— Вы что говорите! — возмутился я. — Вы считаете, что я виноват в смерти Агафонова и ранениях других?

— Это не мои проблемы. Я не проверяющий, чтобы делать выводы, ты виноват или кто другой. Приедут люди, разберутся. Понимаешь, Абрамов, мне проще ответить за то, что я пьянствую, чем за твое необдуманное решение.

— Почему вы считаете, что это решение было необдуманным? Мы имели информацию, и ее необходимо было проверить.

— Я сказал уже тебе. Я не судья и не стану разбираться. Нужно было ехать или нет. А сейчас оставь меня, мне нужно все прикинуть. И что мне говорить Москве.

Я вышел из его номера. Чувство обиды накатило на меня.

«Вот сволочь! Если бы все обошлось, приписал бы себе эти «КамАЗы», а вот случилось несчастье — «вины и крови на мне нет! Ищите виноватых»!»

Я прошел к себе в номер и, достав из тумбочки бутылку водки, налил себе полный стакан: «Пусть земля будет тебе пухом. Прости меня, Агафонов!».

Я выпил залпом, не почувствовав ни горечи, ни запаха, сел в кресло и уставился в угол комнаты. От долгого неподвижного взгляда контуры обоев стали расплываться. Я закрыл глаза.

«А может, он и прав, — подумал я. — Это не он решил ехать. Я послал туда Агафонова. Как ни крути, я виноват, — эти мысли были невыносимы. — Да, я знал о предстоящем покушении на меня. Но не мог предположить, что жертвами станут совсем другие люди. А сидеть в городе безвыездно только из-за того, что бандиты пригрозили расправой, тоже было бы неправильно. Совсем неправильно затаиться и ждать, когда все решится за тебя. Трястись и прятаться от бандитов? Это они должны бояться и прятаться!»

Воспоминания об Агафонове подавляли во мне всякую способность рассуждать без эмоций. Я попытался представить, что предпринял бы в этой ситуации, но ничего хорошего придумать не мог. В смерти парня я себя не винил. Кто из нас знает, где мы встретим свою смерть?

Своеобразным оправданием для меня были слова генерала из фильма «Горячий снег». Генерал отвечал одному из командиров на обвинения, что на поле боя погибают солдаты: «Если я буду думать о каждом солдате, который сейчас погибает на поле битвы, обо всех его родных и близких, то не смогу командовать ими, посылать на смерть ради нашей победы».

Вот и я, словно тот генерал, не мог не послать в этот поселок ребят. Это была моя работа и их непосредственная обязанность.

Риск — это образ жизни любого оперативника, его повседневная работа. Оперативник не может жить без риска. Его нельзя оградить от этого холодящего душу ощущения.