— Ричард, ты многого мог бы достичь, не будь ты таким мямлей. Если ты будешь и дальше так себя вести, ты ничегошеньки не добьешься, я тебе торжественно это обещаю. Ты должен научиться пробиваться в этой жизни. Окружающие вряд ли одобрят твои сомнения в своих силах. Это не понравится никому. Выбирайся из этой спячки, откройся.

Но чем сильнее подталкивала она его, тем больше он замыкался в себе. Чем больше расцветал его внутренний мир, тем более заторможенным и жалким казался он окружающим, тем больший ужас охватывал и уродовал его. Он стал бояться всего!

В тот день, когда все произошло, он, вернувшись, застал мать с одним из ее друзей. Через некоторое время друг ушел, мать спустилась вниз и, смешивая себе коктейль, — все еще прекрасная в свои шестьдесят — спросила, понравилась ли репортеру его выставка.

— Понимаешь ли, — промямлил Ричард, — он не явился.

— Он что?

— Он не явился. Мама, я не знаю, что могло случиться, может быть, он забыл.

— Ричард, я вложила в эту выставку четыре тысячи долларов. Что ты имел в виду, сказав, что он не явился?

Тридцатилетний взрослый мужчина, он стоял перед ней, дрожа от страха, как напроказивший ребенок. Он ненавидел ее почти так же, как ненавидел самого себя.

— Позвони ему, — велела она.

— Я звонил, его не было на месте.

— Позвони еще раз.

— Мама...

— Позвони ему, Ричард, позвони ему прямо сейчас. Ты ведешь себя, как неразумное малое дитя. Не позволяй никому топтать себя ногами. У тебя именно поэтому ничего не получается в жизни, и мне постоянно приходится тащить тебя за уши. Я всегда плачу за все. Тебе все достается даром.

Он позвонил.

Репортер оказался на месте.

— А, это вы, мистер Пид. Я очень сожалею, что так получилось. Я же говорил вам, что приду, если смогу. Но, видите ли, дело в том, что статьи о живописи — это только часть моей работы. Мне, к сожалению, приходится читать всю воскресную верстку, поэтому времени для посещения вашей выставки совсем не осталось и я не смог прийти на нее. У нас не «Нью-Йорк тайме», вы же понимаете, мы всего лишь «Дейли оклахомен».

Корреспондент повесил трубку.

— Звони ему еще раз, — приказала ему мать.

Он никогда так и не смог понять, ни в тот момент, ни после него, ни в течение последующих месяцев тяжелых раздумий, почему то, что произошло, случилось именно так и именно в ту минуту. Ведь это могло произойти в любой другой день и в любую другую минуту.

В полицию позвонила их горничная.

Он тщетно пытался убедить их всех, что у него не было намерения ослепить ее. На самом деле он стремился просто убить ее. Но нож был слишком короток, это был нож для масла, к тому же совершенно тупой, а мать оказалась намного сильнее, чем он мог предположить. Она лежала под ним в такой позе, что он никак не мог достать ей до сердца. После первого же неудачного удара она свернулась клубком и он не смог распрямить ее, настолько сильно она сопротивлялась. Единственное место, куда он мог ее ударить, было лицо. Глаза находятся на лице, правда? Вот они и попали под нож. Но это уже не его вина.

Ричарда внезапно вынесло на поверхность воды. Он плыл по реке. Мимо проносились растущие на берегу деревья. Стало значительно светлее.

В легкие проник живительный кислород. Он счастливо улыбнулся, но в этот момент вода снова поглотила его.

Ричард смирился со смертью.

Они слились в нерасторжимом объятии. Он чувствовал, как ее сильные руки уносили его и душили своими смертельными ласками. Он совершенно не испытывал боли. Все его тело онемело, как деревянная колода, это онемение нарушалось только судорожными подергиваниями мышц.