— Вася, я все равно ничего не понимаю… Ты-то здесь чего делаешь?

— Живу здесь. Натки-то нет, Игорь страдает, кто его будет поддерживать? Я — единственный человек, который будет напоминать ему о жене. Он так и сказал мне, мол, живи здесь, дом большой. Намекнул, а я все поняла. Он же мужчина, ему уход нужен. И покормить нужно, и приласкать…

— Василиса, ты дура? Что такое ты говоришь? — Мария Петровна, рассерженная, встала из-за стола и вышла из кухни.

Василиса побежала за ней следом.

— Мам, ну куда ты!

— На свежий воздух!

Мария Петровна резко развернулась, и Василиса почти врезалась в нее, вцепившись в мамино платье.

— Ты чего? Успокойся! Вот если бы меня не было, что тогда? Тогда у тебя не было бы возможности перебраться в Москву. А теперь мы с Игорем поселим тебя в мою квартиру, ну, ту, которую я снимаю.

— Какие еще «мы с Игорем»? Ты рехнулась, что ли, Васька? Игорь — муж твоей несчастной сестры. Я вот добьюсь встречи с ней и поговорю. Спрошу ее, зачем она оклеветала сама себя?!

— Ты хочешь сказать, что теперь, когда Натка натворила бед, я должна сделать вид, что ничего и не было, ни этого брака, ни этого дома, ни Игоря? Вот так все взять и бросить? Опс… Я же забыла тебе сказать главное — Натка ждет ребенка. Ты же не хочешь, чтобы этот малыш, родившийся в тюрьме, попал в детдом?

— Ждет ребенка? Натка… — Тут Мария Петровна вернулась на кухню, рухнула на стул, закрыла лицо руками и горько заплакала.

Василиса, рассматривая почему-то пристально сухие, коричневые от загара, от работы в огороде руки матери, узловатые пальцы с кричащими розовыми ногтями, испытывала стыд за свою мать. Ведь молодая еще женщина, ей еще и сорока пяти нет, стройная, симпатичная, но одевается ужасно, никакого вкуса! А обувь какая? Балетки! Черные мягкие балетки! Хоть бы что-нибудь купила себе на маленьком каблучке! А эти ядовито-розовые ногти! Наверняка соседка тетя Даша ей маникюр сделала, в три слоя эту жуткую эмаль нанесла.

— Ма, мы должны быть сильными, поняла? Вот родит Натка дочку, например, кто ее будет воспитывать? Игорю некогда, он много работает. Значит, мы с тобой. Заберем и вырастим. И что плохого, если Игорь полюбит меня? Ты же знаешь, как мы с Наткой похожи. Если полюбил ее, значит, и меня полюбит.

— Да разве дело во внешности? — вытирая слезы, вздохнула мать. — Эх ты, Василиса! Ты давай устрой мне встречу с зятем, я хочу с ним поговорить. Нужно же адвоката хорошего нанять. Человек он небедный, пусть самого хорошего найдет.

— Обязательно, — нерешительно проговорила она. — Да только чего деньги-то на ветер выбрасывать? Думаешь, ее отпустят? Нет. Говорю же, напрасная трата денег. Она же сама призналась во всех этих убийствах!

— Так ты организуешь мне встречу с Игорем? Хотя я же сама могу ему позвонить…

— Нет-нет, ему сейчас не до тебя. Думаю, его сейчас допрашивают как свидетеля. Ему сейчас очень плохо. Завтра позвоним и спросим, когда он приедет.

— Да я бы и со сватьями встретилась, поговорила.

— Ты с ума сошла? Да они разорвут тебя на части! — вскричала Василиса, закатывая глаза.

— В смысле? Почему?

— Да потому что это твоя дочь — убийца, и это она превратила жизнь их единственного сына в настоящий ад! Это из-за нашей Натки его жена будет рожать в тюрьме… вернее, в психиатрической клинике!

— Ты сама не знаешь, чего несешь! Говорю тебе, это не Натка! Сейчас уже, конечно, поздно, а завтра утром ты дашь мне номер телефона следователя, и я сама с ним встречусь, поговорю.