— Помочь следствию? Вы серьезно? — Анна Николаевна брезгливо поморщилась, словно к ней пришли всучить какую-то дешевку.

— Просто скажите, с кем она здесь дружила. Понимаете, к вам наверняка уже приходили или еще только придут из следственного комитета, и не думаю, что им расскажут больше, чем мне. Вы же понимаете, что это убийство. Олю убили, и я хочу помочь разобраться, кто это сделал. Чтобы понять мотив — это сейчас главное.

— Да, понимаю… — смягчилась директор. — Так вы меня спросите. Мы с ней были на дружеской ноге. Конечно, со мной она не откровенничала, мы с ней не были подругами, вот что я имею в виду. Но если вы меня спросите, были ли у нее враги, конфликтовала ли она с кем, я отвечу однозначно: нет! Оля была миролюбивым и неконфликтным человеком. Может быть, даже слишком мягкая. Дети ее обожали, родители — уважали. Она была истинным музыкантом, талантливым преподавателем, и здесь, во всяком случае, искать ее врагов не стоит.

— Так с кем она здесь дружила? Кому могла рассказать что-то о своей личной жизни?

— Ну разве что Ларисе Петровне Жаровой.

Женя напряглась. Лариса Петровна, это сколько же ей лет, что к ней обращаются по имени-отчеству.

Анна Николаевна словно прочла ее мысли.

— Вы не удивляйтесь, мы здесь все называем друг друга по имени-отчеству. Так положено. Ларисе двадцать восемь, но она уже Лариса Петровна. У нее скоро закончится урок. Кабинет номер шесть, это по коридору и направо, увидите табличку. Вы сразу узнаете ее — у нее все лицо опухло от слез. Вот она осознала, что Оли уже нет, а я еще нет. Потому и не плачу, что никак не могу поверить в то, что ее, такую молодую и цветущую женщину, застрелили! Это бред какой-то, несуразица! Кажется, стоит мне только выйти из кабинета, как я увижу ее… Она была такая милая, приветливая, добрая. Всегда всем помогала. Знаете, жизнь сейчас пошла такая сложная, у всех проблемы, ипотеки еще эти… Так вот, к Оле часто обращались за деньгами. Коллектив у нас большой, но дружный. И мы все стараемся помочь друг другу. Оля никому не отказывала, потому что знала — ей все вернут. Так у нас здесь заведено.

— А почему за деньгами обращались к ней? Она же тоже преподаватель.

— Ну, если вы ее подруга, то должны знать, что у нее был серьезный такой пассивный доход. Вы разве не в курсе?

— Нет, — честно призналась Женя, боясь сказать что-то лишнее и выдать себя.

Сегодня она снова решила использовать свой старый прием, выдать себя за соседку по больничной палате, чтобы, с одной стороны, иметь возможность назвать себя подругой Караваевой, с другой — иметь право что-то и не знать из ее жизни.

— Мы с ней вместе в больнице лежали.

— У нее квартира в самом центре, в Газетном переулке, она ее сдавала… Если бы не это, разве могла бы она так одеваться? Покупать себе драгоценности? Одалживать всем, кто ни попросит?

— А-а-а… Вон вы о чем. Про квартиру она мне говорила. Да только неудобно было спрашивать о деньгах. Знаете, когда лежишь в больнице, темы разговоров определенные, понимаете?

— А что, разве она болела?

Женя вспотела от волнения. Ну, каждый человек чем-нибудь да болеет, время от времени лежит в больнице. Но если это аппендицит, к примеру, или печенка с почками, об этом могут говорить открыто. Но вот женские болезни…

— Мы с ней лежали в гинекологии. В прошлом году. Понятное дело, она это не афишировала.

— Неужели аборт сделала?

Женя постаралась придать своему лицу некую каменность. Чтобы директриса от нее наконец-то отстала.