Я рассматривала толпу не только из любопытства, но и из прагматических целей: пожалуй, если бы мне удалось как‑то отвязать или перерезать веревку, в этой толчее легко затеряться… Точнее, оторваться от преследователей – попробуй‑ка затеряйся, когда у тебя на руках болтается и звенит такое украшение! Оставалось полагаться исключительно на милость местных жителей, но у меня возникли большие сомнения, что они станут помогать беглой рабыне. Объясниться с ними я, положим, смогла бы – по долетавшим до меня обрывкам разговоров я поняла, что на Ктито говорят на каком‑то из современных диалектов кйарохского; кажется, в древности остров был кйарохской колонией.

Но что толку? Богатые предпочтут вернуть меня хозяину из классовой солидарности, они тут, наверное, все рабовладельцы, бедные – в надежде на награду. Мне же, в свою очередь, предложить им совершенно нечего. Ладно, понадеюсь лучше на просвещенность и милосердие принцессы… тем более что и веревку перерезать нечем, а отвязать ее на глазах у нескольких матросов – нереально.

Местные, в свою очередь, практически не обращали на меня внимания. Камзол по‑прежнему скрывал самую впечатляющую деталь моей внешности, а просто рабов и рабынь они здесь навидались предостаточно, в том числе и в довольно необычных нарядах. Сами они в таком климате не носили не то что камзолов, но и штанов – и мужчины, и женщины обходились легкими накидками без застежек (респектабельные аньйо их закалывали, те, что попроще, завязывали узлами) и юбками чуть выше колен. Впрочем, в одной из книг я прочитала, что появлением штанов мы обязаны не столько даже холодному климату, сколько верховой езде, и у тех народов, где мужчинам приходилось ездить чаще, чем женщинам, брюки стали преимущественно мужской одеждой.

Вдалеке уже был виден дворец – судя по количеству колонн, ничем другим это здание быть не могло, – как вдруг земля качнулась у меня под ногами. В первый миг у меня мелькнула мысль, что это мне напекло голову. Но нет, пошатнулись и прохожие, кто‑то оступился, кто‑то взмахнул руками, а один из матросов, несших сундук, выронил свою ношу. Остальные трое не удержали массивный груз, и сундук тяжело грянулся углом о мраморную мостовую, а потом завалился набок. Замок, не выдержав удара, позволил крышке откинуться.

На мостовую вывалились тонкие разноцветные ткани, звякнули, сверкнув серебром, какие‑то украшения, застучал гранями, перекатываясь по мрамору, хрустальный флакон, который каким‑то чудом не разбился, но лишился стеклянной пробки, и от остававшейся за ним дорожки бесцветной жидкости начал распространяться приторный аромат… Какой‑то уличный попрошайка, мгновенно сориентировавшись, шмыгнул к сундуку, нацелившись подхватить серебряный браслет, но капитан, с проклятиями выпрыгнувший из носилок, огрел его жирным кулаком по костлявой спине. В следующий миг в руках у капитана уже был пистолет, а четверо матросов, размахивая саблями, разгоняли оборванцев, слетавшихся со всех сторон, словно йуввы на падаль.

Капитан ругался последними словами, особенно понося неловкого матроса и его родных в нескольких прошлых и будущих поколениях, ну а заодно и его товарищей, но в перерывах между потоками брани успевал и отдавать приказания по делу. Он велел уронившим сундук укладывать вещи обратно, «да поаккуратней, болваны криворукие!», а остальным шести, включая, соответственно, и того, к чьему поясу я была привязана, держать оборону.