В общем, все были заняты делом, воздух дрожал от рыка капитана, грозных выкриков матросов и воплей падких до дармовщины местных, и я, отбросив недавние разумные рассуждения, решила, что мой час настал. Смиренно стоя за спиной «моего» матроса, махавшего саблей и уже успевшего, кажется, кого‑то ранить, я медленно перебрала руками несколько звеньев цепи и добралась до центрального, через которое была пропущена веревка. Кажется, этого никто не заметил, но пробовали вы когда‑нибудь развязать крепко затянутый, незнакомый вам морской узел, да еще придерживая при этом на весу тяжелую цепь? Если да, вы не станете осуждать меня за то, что мне не удалось это сделать ни за тридцать секунд, ни за три минуты. От напряжения пот заливал глаза, а сердце колотилось так, что впору было удивляться, как мои поработители его не слышат. Зато я услышала, как хлопнула крышка сундука, и поняла, что мой шанс упущен: все товары, кроме разлившихся духов, были водружены на место. Я еле успела выпустить цепь, прежде чем на меня обратили внимание; она глухо звякнула, провисая. Капитан все‑таки услышал этот звук и посмотрел на меня долгим недобрым взглядом. Но, так или иначе, он собирался совсем скоро отделаться от меня, а потому лишь ворчливо велел двигаться дальше.

Шагая за своим конвоиром, я вдруг поняла, что единственным источником переполоха на улице было происшествие с сундуком, сам же вызвавший его подземный толчок никакого волнения не вызвал. Как видно, это тоже было здесь привычным делом.

Дворец выходил фасадом на относительно ровную площадь и не был обнесен оградой, лишь перед широким пирамидальным крыльцом (разумеется, мраморным), опираясь на мушкеты с примкнутыми штыками, изнывали от жары двое солдат – без штанов, зато в надраенных стальных шлемах. Если от белого мрамора болели глаза, то на шлемы и вовсе невозможно было смотреть. Солдаты были и на ступенях крыльца – по двое на каждом ярусе. Всего ярусов‑ступеней было шесть, и я подумала, что в случае беспорядков эти стоящие на разной высоте стражники вполне могут держать под огнем всю площадь, не мешая другу другу и по очереди перезаряжая оружие.

Капитан вновь выбрался из паланкина и вынужден был открыть сундук, показывая его содержимое охранникам. Начальник караула кивнул, и мы поднялись по ступеням. Рабы‑носильщики остались ждать возвращения капитана у крыльца.

Во дворце царили прохлада и полумрак – во всяком случае, так мне показалось после слепящего солнца улицы. У самого входа был еще один пост, где капитану и матросам пришлось оставить оружие. Затем мы поднялись на второй этаж по лестнице, лишенной, вопреки моему ожиданию, всякого ковра, зато украшенной по бокам посеребренными статуями (или все же статуэтками?) ростом около двух локтей, возвышавшимися над каменными перилами. Потом мы очутились в длинной галерее. Свет, падавший через разноцветные квадраты стекол, делал ее однородный беломраморный пол клетчатым. Пройдя по ней, мы миновали очередных стражников – на сей раз с копьями, а не с мушкетами – и вошли в тронный зал.

Хотя не уверена, что он был тронный. Скорее он предназначался для неофициальных приемов – во всяком случае, был он невелик, и обстановка в нем была какая‑то… неторжественная, что ли. Узорчатые ковры с длинным ворсом на полу, тяжелые занавеси и драпировки (солнечный свет едва пробивался из‑за них – если бы я вошла сюда прямо с улицы, то, наверное, мало бы что разглядела), расставленные без видимого порядка статуи, изображавшие обнаженных молодых аньйо обоего пола и каких‑то мифических персонажей, густой запах благовоний – во всем этом была скорее роскошь богатой спальни, чем холодное и строгое королевское величие.