– Когда‑то такой маневр использовался в воздушном бою, чтобы сесть на «хвост» противнику, – поведал Раджив.

– Бою? Значит, у вас тоже были войны?

– М‑м… случалось. Голова не кружится? –Нет.

– Это хорошо. Сейчас поднимемся повыше, где не такой плотный воздух, и наберем скорость. Здесь в темноте смотреть особо не на что. Жаль, что у вас малопопулярно ночное освещение – огни городов и дорог очень красивы сверху…

Земля удалялась, окутывалась дымкой, так что вскоре в сумерках уже невозможно было различить, где кончается океан и начинается суша; лишь кое‑где слева еще розовели в последних солнечных лучах вершины холмов. Флаер слегка тряхнуло.

– Один М, – сообщил Раджив. – Мы преодолели звуковой барьер и летим быстрее звука.

– Тогда почему же я тебя слышу?

– Потому что звук распространяется по воздуху, а воздух в кабине летит вместе с нами.

По мере того как мы летели вдоль побережья к югу, солнце поднималось выше: поскольку весеннее равноденствие осталось позади, день в высоких широтах длился дольше, чем в низких. Оглядываясь по сторонам, я вдруг испугалась – мне показалось, что у флаера отвалилось крыло. Лишь в следующий момент я поняла, что крылья, широко расправленные при взлете, теперь отошли назад и прижались к корпусу. Я спросила об этом Раджива, и он пояснил, что для разных скоростей необходима разная форма крыльев.

– Из чего они сделаны? – продолжала допытываться я. – Когда надо – твердые, когда надо – гибкие…

– Это особый полимер. По сути, одна гигантская молекула, изменяющая форму под действием электрического поля. Ах да, ты же не знаешь, что такое «молекула»…

– Ну почему это не знаю? – оскорбилась я. – Кйотн Тйаллекский еще триста лет назад в своем трактате «О структуре вещей» ввел понятие молекулы как мельчайшей частицы вещества, сохраняющей его свойства. А так как два вещества, вступая в химическую реакцию, образуют третье с новыми свойствами, очевидно, что молекулы состоят из более мелких частиц, названных атомами.

– Извини, – улыбнулся Раджив, – недооценил. А сейчас пойдем на снижение, и я покажу тебе невесомость. Отстегни ремни.

Я послушалась, и в ту же секунду внутри у меня все сладко обмерло и я плавно взмыла над креслом. Это было потрясающе! Я пошевелила руками и ногами, словно не веря, что они ни за что не держатся. Оттолкнувшись одним пальцем от потолка, я поплыла обратно вниз. Тут же мне захотелось расправить крылья и…

– Не вздумай! – гаркнул Раджив, и я испуганно замерла. Тяжесть быстро вернулась и даже превзошла нормальную, придавив меня к сиденью.

– Сейчас бы тебя перевернуло вниз головой, а мне уже пора выводить флаер из пикирования, – выговаривал мне пилот.

– Я думала, ты можешь включить это на сколько угодно, – оправдывалась я, снова пристегиваясь.

– Нет, – покачал он головой, – когда‑то люди верили, что в будущем научатся управлять гравитацией, но это так и осталось чистой фантастикой. Нет даже теоретических предпосылок для такой возможности. Так что вблизи массивных тел типа планеты свободное падение по‑прежнему единственный способ испытать невесомость.

Мы снова летели довольно‑таки низко, и я рассматривала проплывающую внизу землю. В этих местах она была еще освещена вечерним солнцем, и из‑за длинных теней каждая неровность, каждый бугорок рельефно выделялись на равнине.