|
– Ведь каждый об этом мечтает, чтобы еще раз с самого начала, но с учетом всех сотворенных глупостей. Не тех, милых и простительных, а тех, идиотских, от которых то все кувырком. – Он сделал несколько шагов к машине и опять остановился прямо посреди шумной улицы. Косые нити дождя полосонули по лицу. – Да ведь только же вчера все было мертво: и сердце, и мысли, и чувства, и главное, я знал, что ни одна женщина не сможет меня растормошить, вернуть желание любить и жить так, чтобы дух захватывало. – Станислав Михайлович подошел к машине, шофер открыл дверцу. – Да с чего это я?.. Девчонка, может, в кого то влюблена, и я ей триста лет не нужен. Он усмехнулся в усы: – Я то, может, и не нужен, а вот мои возможности!.. Нет! Так не пойдет! Я все отдам с радостью, но только в ответ на самую простую, самую бесхитростную любовь. Она меня подкупила своей искренностью. Не было в ее взгляде этой алчности молодых: все схватить, поглотить, урвать, – неважно, – обманом, подлостью. – Пшеничному ли не знать об этой алчности! Сам был молод. – Не почувствовал я в ней желания подловить богатого клиента и вытянуть из него, сколько удастся. Редкая девушка: милая, спокойная, точно витающая в других сферах. Ну а сколько ей? Лет двадцать?.. – и чуть за голову не схватился. – Это тридцать пять лет разницы!!»
* * *
Вечером Лилия вышла из салона и, постукивая по плитам тонкими каблуками, подошла к «Мерседесу» с номерным знаком МОН 282. Шофер открыл дверцу. Она наклонилась, придерживая на груди шелковый плащ с воротником шалью, и сказала: – Передайте, пожалуйста, Стасу, что я не могу принять его приглашение. Водитель опешил. Ведь даже он привык к заискиванию со стороны женщин: какая упросит пустить ее на заднее сиденье, чтобы неожиданно обнять Пшеничного за шею; какая выспросит время, когда он будет выходить из офиса, чтобы невзначай покараулить его у машины. А эта!.. – Эй! – выйдя из кабины, крикнул он вдогонку длиннотой. – Эй!.. Как тебя?! Ты, видно, чего то не поняла! Она остановилась, обернулась вполоборота, все так же придерживая плащ на груди. Свет фонарей обрисовал ее тонкий силуэт на мокрых от дождя плитах. – Шеф… он же тебя поужинать пригласил. В ресторан. И только. – Передайте ему мои извинения, – ответила девушка и поспешила уйти. Водитель пожал плечами, покрутил ус, – носил усы в подражание хозяину, – подумал пару секунд и пробормотал: – Чудна́я! В отдельный кабинет ресторана «Морское дно» заглянул осторожно. Пшеничный вскинул глаза: – Проходи! Что случилось? – Да девчонка странная какая то попалась. Сказала, извинитесь, мол, перед Стасом, а я не могу принять его приглашение. Пшеничный сразу не понял, заморгал короткими белесыми ресницами и чуть не подавился куском заливной стерляди: приступил к ужину, не дожидаясь гостьи. – Да! – протянул, откашлявшись. – Ну ну!.. – Станислав Михайлович, может, кого подвезти?! – предложил шофер. – Вы только позвоните, а я мигом слетаю. Пшеничный промокнул усы салфеткой: – Не надо! – И вновь принялся за прерванный ужин. Шофер ретировался. Несколько кусков стерляди Станислав Михайлович съел по инерции, а потом отодвинул тарелку, налил стопку водки, выпил и задумался. «Неужели хитрит? Или, действительно, вот такая и есть, чистосердечная до наивности?.. Да ведь тем же мне и понравилась, что на шею не вешалась, глазами не стреляла, бедрами не крутила, и даже когда по подиуму шла, точно говорила: «Вот оно, мое тело, красивое, стройное, я зарабатываю тем, что надеваю на него дорогие тряпки, какие вы покупаете своим женам, дочерям, шлюхам… Я вынуждена так зарабатывать». |
