— Ну и что же? — с улыбкой ответил Дмитрий Павлович. — Наши клады не сгнили за столетие, не сгниют и до понедельника. Выдержка нужна, молодой человек.

Не мог Игорек смириться с таким промедлением, не в его это было натуре.

После ужина опять долго не отходили от догорающего костра.

Дмитрий Павлович посидел несколько минут, молча глядя, как борется со смертью огонь, как темно-рубиновые угольки темнеют, как покрываются потом пепельной белесой пленкой.

— Ну вот… — начал он негромко, — пронеслась боевая гроза над старым городищем, отгремела и в далекие дали лесные ушла. Сняли осаду кочевники.

Не сразу поверили славяне в свое спасение. Несколько дней не убирали земляную засыпь у ворот, не перекидывали мостик через ров. Смельчаки-подростки, затемно выпущенные из городища, с рассветом обшарили окрестности, но нигде не нашли ни одного кочевника. Только километрах в двух обнаружили свеженасыпанный курган… тот, что и сейчас стоит на водоразделе. Видно, печенеги похоронили здесь своих павших в бою узденей. Мимо кургана от городища шла тропа, тоже свежая, уже после ливня протоптанная сотнями ног и копыт.

Конные славянские разведчики километров тридцать проехали этой тропой — нигде никаких следов в стороны. Значит, далеко ушли враги.

Соседнее Троицкое городище было разрушено. В первый же день кочевники напали здесь на славян — те не успели ни скрыться в убежище, ни само убежище подготовить к обороне. Теперь там не было ни одного человека, только обгорелые остатки жилищ да непохороненные тела погибших жителей.

Городища к востоку от Богдановского выстояли. Лишь селища возле них, как и возле Богдановского, были сожжены.

Славяне похоронили погибших, выставили дозоры на путях, откуда снова мог появиться недобрый гость, и принялись за восстановление разрушенных поселений.

Полян скоро поправился. Прошло около месяца, и девочка, выхоженная женщинами лесного городища, тоже встала на ноги.

Конечно, Полян до той поры не сидел сложа руки: вместе со всеми восстанавливал землянки, обрабатывал поле, ходил на охоту, ловил рыбу…

Видели славяне, что их случайный гость во всех делах искусен и спор, что многому можно научиться у него. И научились. Вот, к примеру, помните: славяне, отбиваясь от степняков, кидали в них со стены горшки, наполненные землей. Горшок — нехитрая штука, и не боги его обжигают, однако сам он ни лепиться, ни обжигаться не станет. А без него не проживешь на городище.

Принялись женщины горшки лепить да обжигать. Смотрит на них Полян — не хвалит. А лепили тогда так: намесит хозяйка глины, прибавит в неё измельченного гранита или дробно битых черепков (это чтобы при сушке да при обжигании горшки не потрескались), потом скатает из глины длинный жгут сантиметра два в диаметре, сплющит его — получится лента. Слепит донце горшка, а к нему спиралью начнет из ленты наращивать стенки, всё время прижимая, скрепляя витки глины и сглаживая их мокрой ладонью или тряпкой. После старательно обработает верхний край — венчик, да ещё для украшения защипы на нём пальцами сделает. Потом подсушит его, обожжет на костре, а то в печи, и готов горшок.

Дмитрий Павлович поднял крупный темный черепок и разломал его. На свежем разломе хорошо видны были куски вмешанных в глину битых черепков.

— Возни с таким горшком было много, — продолжал археолог, — а посуда получалась неважная. Толстостенная, тяжелая, непрочная, обжиг в костре да печи был недостаточным, неполным — видите, внутри стенки слой не совсем обожженной глины.