На опушке одного такого поля на старых липах и пристроил Полян свою лесную пасеку. Как раз цвели липы, цвели-дышали разморенные сладким медовым соком, жужжали тысячи хлопотливых пчел.

Пчел было столько, что казалось, липы шевелятся, хотя ветра в тот день не было и листья были неподвижны, тоже утомленные жаркими лучами Даждьбога — солнца.

Осмотрели первую борть, вторую, подошли к третьей. Издали услыхали — тут ещё сильнее, ещё гуще пахнет медом. Потом увидели: не так на липе, как под ней, у земли, роятся пчелы, и голоса их — сразу понял Полян — тревожные, горестные.

Подбежали. На земле, в травах и цветах, лежит разбитая колода-дуплянка. Трава вокруг примята чьими-то тяжелыми ступнями, соты выдраны из разбитой колоды. В одном углу разоренного гнезда клубится несколько сот пчел. Видно, матка уцелела, и к ней, как бойцы к знамени, слетелись беззаветно верные труженицы. Другие боролись с разбойницами осами, слетевшимися поживиться на чужом горе — унести остатки меда.

«Эх, злодей, сбей тя Перун!» — заговорил удрученный Полян. Оглянулся вокруг — никого нет. Осторожно подошел к злосчастному улью. Заряна, боясь пчел, осталась поодаль.

«Кто это, отец? Кто разорил?» — не может понять девочка.

Никто из жителей городища не посягнул бы на чужие колоды, да и жители соседних городищ не осмелились бы. Вообще не было тогда такого, чужие борти зорить. А на этой борти Полянова тамга была — Поляков знак: молоток и треугольник. Знак этот все знали.

«Кто посмел, отец?» — снова спрашивает девочка.

«Хозяин», — отвечает Поляна.

Заряне становится страшно, она тоже оглядывается по сторонам.

«Не гляди, не бойся, он ещё до росы ушел. Вишь, следы росой поразмочило и трава уже подниматься стала».

Хозяин лесной — медведь, уже не первый раз он шкодит в этом году под городищем. В конце зимы выгнали его северяне-охотники из берлоги. Выгнали, а взять не смогли. Поднялся он, пошел на задних лапах на людей, у переднего рогатину, как щепку, сломал, у самого с головы кожу сорвал когтями да на лицо завернул.

Другие охотники выручили оплошавшего товарища. Бросились все на зверя — не стал хозяин с полдесятком рогатин играть, на четыре ноги опустился и бегом убежал. Медведи, не гляди, что косолапые, так бегают, что никак человеку за ними не угнаться.

С тех пор и не залег зверь. Стал он шатуном-бродягой на горе окрестным лесам и городищам.

Обычно медведи на животных, а тем более на людей не нападают. Летом им растительной пищи хватает, а зимой они спят в берлоге, лапу во сне посасывают. Ну, а шатун, зимой со спячки поднятый, поневоле к мясу тянется. Есть-то ему больше, почитай, нечего. Где козу задерет, где зайца сонного, где поросенка дикого, а где овцу, корову, жеребенка.

Вот и вошел во вкус. Уж и зелени в лесу много — весна кончается, да мишка на зелень и смотреть не хочет — всё за животными охотится.

А сейчас на медок его потянуло, сорвал колоду с липы, разбил да разорил. Побранил Полян за глаза мохнатого хозяина, потом лыком липовым крепко стянул разбитую дуплянку и повесил на старом месте. Хоть и погибла большая часть пчел в борьбе с лесным налетчиком, а всё же небольшой роёк сохранился. Может, до зимы окрепнет, силы наберет, меду запасет.

Заряну Полян домой отослал, а сам надолго ещё у лип остался. Рубил, мастерил что-то, пчелам от косолапого защиту ладил.

Вернулся на городище запоздно, а утром до солнца опять поднялся, снова топор за пояс и рогатину взял.