— Но ведь можно восстановить.

— Печь? Да. И горшки можно склеить. И склеим. А вот паренька… Ну никак от него не ожидал такого, хоть и взбалмошный он и фантазер… Эх, Игорек, Игорек!..

ГЛАВА XXIII. ПОГОНЯ

Чинно плывут под зыбким мостиком величавые белые гуси. Теплый август всё залил вокруг тишиной и солнцем.

Вдруг, как по команде, словно взмахнул палочкой невидимый дирижер — заголосили в камышах неунывающие лягушки. Сразу все. Проквакали, сколько им положено, и смолкли. Тоже сразу все. И опять тихо.

Вертляво извиваясь, переплывает реку большой уж. Весь в воде — видна только умная голова. Черными бусинками блестят живые глаза, а над глазами — ярко-рыжие подпалины, как у породистой охотничьей собаки.

Игорь один на реке. Стоит на мостике, грустно смотрит по сторонам.

Как всё не так опять, и как не хорошо. Ещё недавно было место в жизни, интересная, настоящая работа, маленький, спаянный работой круг друзей, где он, Игорек, был и желанен и нужен… Мысли путаются в голове опечаленного мальчика. Очень ему тяжело. Но сейчас он никого не винит — сам кругом виноват.

Бедный изгнанник оперся локтями на шаткие перила, склонился, машинально глядя, как у самого дна бегают в воде стайки юрких пескариков. Прижался к перилам грудью, почувствовал что-то твердое в кармане блузы, и краска стыда залила лицо Игорька.

В селе Игорь и до десяти часов не усидел — не нашел себе ни дела, ни места. Ушел опять к реке, побродил бесцельно вдоль берега, против воли поминутно посматривая на городище, потом искупался на тихой золотой отмели и лег на песок.

Отсюда хорошо видна площадка, курень, бугры выброшенной из раскопа земли. У костра сидит дед — верно, кулеш варит, Глеб возле раскопа чертит что-то или рисует, Вера, кажется, с веником. Дмитрия Павловича не видно. Но почему никто не копает? Неужели потому, что он, Игорек, не явился на работу?

Вот Вера приложила руку ко лбу, защищая глаза от солнца, — смотрит в его сторону.

— А ну их! Подумают, что нарочно торчу перед курганом и жду, чтобы позвали!

Игорь вскакивает на ноги и, на ходу одеваясь, уходит вверх по реке, дальше от городища.

Долго сидит, полный невеселых дум, у глубокого омута, смотрит, как кружит по поверхности воды и не может никуда вырваться из водоворота легкое утиное перышко.

Захватило… Затянуло…

Встал и ушел ещё дальше… Эх! Велика река, а тесно. Не найти спокойного места, когда на сердце неспокойно. Зол. На кого? На себя и на «тех».

И как раз «те» свой голос опять подали: снова загремели взрывы где-то в стороне городища.

Сразу вспомнил Игорек, как сам же показывал глушителям рыбный Сомий омут. Верно, они сейчас там, там, где только что кружило перышко.

Внезапно мальчик вскакивает с места и бежит что есть сил на взрывы.

Вот и омут. «Они» действительно здесь, те самые. Один, долговязый с длинным носом, плещется поодаль омута — складным сачком на короткой ручке собирает полуживую рыбу. Другой стоит у омута в светлой рубашке в полосочку. При галстуке даже, а колени голые.