|
.. Он ощущал в себе столько сил, что если бы в эту минуту ему на голову обрушился потолок с двумя верхними этажами, он, пожалуй, удержал бы его. Достав из ящика записную книжку, он занялся подсчетом. "Скаковая лошадь, - чепуха... Никак не больше тысячи рублей, да и то часть из них, наверное, получу обратно. Дом - шестьдесят тысяч, приданое панны Изабеллы - тридцать тысяч, итого девяносто тысяч. Ничего себе... Почти треть моего состояния. Ну что ж, в любую минуту дом можно продать тысяч за шестьдесят, а то и больше... Только надо будет уговорить Ленцкого, чтобы эти тридцать тысяч он вверил мне, а я буду выплачивать ему ежегодно пять тысяч в качестве дивидендов. Полагаю, что им этого хватит? Лошадь дам берейтору, пусть объездит ее перед скачками... В десять придет Марушевич, в одиннадцать поеду к адвокату... Деньги займу из восьми годовых, - значит, еще семь тысяч двести рублей; а там буду иметь верных пятнадцать процентов... ну, и дом что-нибудь да приносит... Но что скажут мои компаньоны? Да не все ли мне равно! У меня сорок пять тысяч годового дохода, двенадцать - тринадцать тысяч отпадает, остается тридцать две тысячи рублей... Нет, моей жене не придется скучать. В течение года избавлюсь от этого дома, пускай с потерей тридцати тысяч... В конце концов это не потеря, это ее приданое..." Полночь. Вокульский начал раздеваться. Появилась определенная, ясная цель, и расстроенные нервы успокоились. Он погасил свет, лег, поглядел на занавески, которые раздувал ветер, врывавшийся в открытое окно, и заснул мертвым сном. Встал он в семь часов в таком бодром и веселом расположении духа, что слуга, заметив это, замешкался в комнате. - Чего тебе? - спросил Вокульский. - Мне ничего. А вот сторож, ваша милость, не смеет только беспокоить, а хотел просить вас, барин, в крестные к его младенцу. - А-а-а! А он спрашивал, хочу ли я, чтобы у него был младенец? - Он бы спросил, да вы тогда были на войне. - Ну ладно. Буду ему кумом. - Так, может, по такому случаю вы пожалуете мне старый сюртук, а то как же я пойду на крестины? - Хорошо, возьми себе сюртук. - А приладить по мне... - Вот дурень, да отвяжись ты... Вели переделать - все что угодно. - Да мне бы, ваша милость, бархатный воротничок... - Пришей себе бархатный воротничок и убирайся ко всем чертям... - Напрасно изволите гневаться, это я не для себя стараюсь, а чтобы вам уважение оказать, - возразил слуга и вышел, бесцеремонно хлопнув дверью. Он чувствовал, что барин необыкновенно благодушно настроен. Вокульский оделся и сел за счетные книги, между делом выпив пустого чаю. Закончив подсчеты, он написал одну телеграмму в Москву - о присылке чека на сто тысяч рублей, и другую - в Вену своему агенту, чтобы он задержал некоторые заказы. Около десяти пришел Марушевич. Молодой человек казался еще более потасканным и робким, чем вчера. |
