|
- Так это барону нужны деньги? - Вот именно, - поспешно отвечал молодой человек. - Тысячи я не дам, а рублей триста... четыреста... И под расписку барона. - Четыреста... - машинально повторил молодой человек и вдруг точно спохватился. - Через час я привезу вам расписку барона... Вы еще будете здесь? - Буду... Марушевич ушел и через час действительно вернулся с распиской, на которой стояла подпись барона Кшешовского. Вокульский прочел документ, спрятал его в кассу и дал Марушевичу четыреста рублей. - Барон постарается в кратчайший... - бормотал Марушевич. - Не к спеху, - ответил Вокульский. - Кажется, барон нездоров? - Да, немножко... завтра или послезавтра он уже уезжает... Он вернет в кратчайший... Вокульский простился с ним холодно. Молодой человек быстро вышел из магазина, даже позабыв вернуть Жецкому рубль, занятый на извозчика. Однако, очутившись на улице и переведя дух, он снова обрел дар мысли: "Ах, подлый торгаш... Хватило же наглости дать мне четыреста рублей вместо тысячи!.. Боже, как сурово ты караешь меня за мое легкомыслие! Только бы мне отыграться - честное слово, я швырну ему в лицо эти четыреста рублей и те двести... Боже, как низко я пал..." Ему вспомнились кельнеры различных ресторанов, бильярдные маркеры и швейцары гостиниц, у которых он также с помощью разнообразных приемов, вытягивал деньги, но никто из них не казался ему таким отвратительным и достойным презрения, как Вокульский. "Честное слово, - думал он, - я по собственной воле полез в его мерзкие лапы... Боже, как ты караешь меня за мое легкомыслие!" Однако Вокульский после ухода Марушевича был очень доволен. "Кажется мне, - думал он, - это прохвост большой руки и к тому же ловкач. Просил у меня службу, а нашел другую: следит за мною и доносит кому требуется. Он мог бы мне наделать больших хлопот, если б не эти четыреста рублей, на которые, я уверен, он выдал мне подложную расписку. Кшешовский, какой бы он ни был самодур и бездельник, все же честный человек... (А разве бездельник может быть честным?) Во всяком случае, он не стал бы занимать у меня деньги во имя дел или капризов своей жены". Ему стало очень гадко; он опустил голову на руки и продолжал размышлять: "Однако что я вытворяю? Сознательно помогаю прохвосту совершать подлости. Умри я сегодня, и Кшешовскому пришлось бы уплатить эту сумму. Или же Марушевич отправился бы в тюрьму... Ну, этого ему и так не миновать..." Через минуту его охватил еще больший пессимизм. "Четыре дня назад я чуть не убил одного, сегодня другому проложил дорожку в тюрьму - и все это ради нее, за одно "merci". |
