|
Он даже прошелся по комнате, потянулся и заговорил: - Ах... вы не представляете себе, пан Станислав, как я сегодня разволновался! Поверите ли? Мой дом продан за девяносто тысяч!.. Вокульский вздрогнул. - Я был уверен, - продолжал Ленцкий, - что получу хотя бы сто десять тысяч... В зале говорили, что дом стоит ста двадцати... Что ж поделаешь - его решил купить этот подлый ростовщик Шлангбаум... Стакнулся с конкурентами, и кто знает - может, и с моим поверенным, а я потерял тысяч двадцать или тридцать... Теперь казалось, что Вокульского вот-вот хватит апоплексический удар, но он молчал. - А я-то рассчитывал, - продолжал Ленцкий, - что с этих пятидесяти тысяч вы мне будете платить десять тысяч годовых... На домашние расходы я трачу шесть - восемь тысяч в год, а на остальное мы с Беллой могли бы ежегодно ездить за границу. Я даже обещал девочке через неделю повезти ее в Париж... Как бы не так! Шести тысяч еле хватит на жалкое прозябание, где уж там мечтать о поездках! Гнусный еврей... Гнусные порядки - общество в кабале у ростовщиков и не смеет дать им отпор даже на торгах... А больнее всего, скажу я вам, что за спиною мерзавца Шлангбаума, может быть, прячется какой-нибудь христианин, пожалуй, даже аристократ... Пан Томаш опять стал задыхаться, и щеки у него побагровели. Он сел и выпил воды. - Подлые! подлые! - шептал Ленцкий. - Успокойтесь же, сударь, - сказал Вокульский. - Сколько вы мне дадите наличными? - Я просил поверенного нашего князя (моему прохвосту я уже не доверяю) получить причитающуюся мне сумму и вручить ее вам, пан Станислав... Это тридцать тысяч. Вы обещали мне двадцать процентов, значит всего у меня шесть тысяч на целый год. Бедность... нищета! - Ваш капитал, - сказал Вокульский, - я могу поместить в другое дело, более выгодное. Вы будете получать десять тысяч ежегодно... - Что вы говорите? - Да. Мне подвернулся исключительный случай. Пан Томаш вскочил. - Спаситель... благодетель! - взволнованно говорил он. - Вы благороднейший из людей... Однако, - прибавил он, отступая и разводя руками, - не будет ли это в ущерб вам? - Мне? Ведь я купец. - Купец! Рассказывайте! - воскликнул пан Томаш. - Благодаря вам я убедился, что слово "купец" в наши дни является символом великодушия, деликатности, героизма... Славный вы мой! И он бросился Вокульскому на шею, чуть не плача. Вокульский в третий раз усадил его в кресло. В эту минуту в дверь постучали. - Войдите! В комнату вошел Генрик Шлангбаум. Он был бледен, глаза его метали молнии. |
